гостевая сюжет правила роли акции

Кому-то понадобилось снова пробудить в Эмме негативные эмоции, которые та так старательно пыталась исправить в кабинетах опытных психологов всё это лето. От подобных мыслей Брук передёргивало, а по позвоночнику непроизвольно начинал бежать неприятный холодок...==> читать далее

MIGHTYCROSS

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » MIGHTYCROSS » adventure time » If i stop trying, we start dying


If i stop trying, we start dying

Сообщений 1 страница 27 из 27

1

IF I STOP TRYING, WE START DYING


I CLOSE MY EYES, JUST CLOSE THE DOOR, YOU WANT A MINUTE, I'LL GIVE YOU MORE
http://savepic.ru/10816135.gif  http://savepic.ru/10836632.gif
MAYBE I DON'T WANT YOU EITHER, WE'RE BOTH UNSETTLED NIGHTTIME CREATURES
http://savepic.ru/10818201.gif  http://savepic.ru/10836614.gif
SHADOW PREACHERS, NIGHTTIME CREATURES
The Smashing Pumpkins - The Beginning is The End is The Beginning


Nadia Petrova & Kol Mikaelson

Мистик Фоллс / Новый Орлеан, глубокий вечер


Тёмный, как полночное солнце, дым, чёрный, как уголь, наполняет наши слабые лёгкие,
потому что, танцуя среди теней, наши демоны явятся на состязание, в котором невозможно победить.
Halsey - Empty Gold

Отредактировано Kol Mikaelson (01.09.2016 22:07:27)

+1

2

http://49.media.tumblr.com/7851bf4749cc576fdb42bd528b15b85e/tumblr_nxkey9DDaG1rt1vwyo4_250.gif

sometimes everything is wrong.
n o w   i t ' s    t i m e   
t o    s i n g    a l o n g .

when your day is night alone.

      Ночь подкрадывалась незаметно. Бесшумно. Так, будто не хотела нарушить воцарившийся покой, мирно засыпающих граждан. Но вместе с этим она осторожно пронизывала иглами души, заставляя кричать во мраке в пустоту, ведь так тебя никто и никогда не услышит. Боль парализовала от самой шеи и ниже. Прокрадывалась своими острыми когтями к каждой обожженной клеточке тела, стонущей в убийственной тишине. Пропитанная кровью, пропитанная отчаяньем, пропитанная предательством – самая жгучая и убивающая боль из всех. Не покидает, не ослабевает, а лишь с каждым вздохом усиливается, заставляя пташку внутри безнадежно трепетать в жалких никчёмных попытках выбраться из прогнившей насквозь клетки. Она умирает. Медленно. Осторожно. Бесшумно. Издавая лишь свою последнюю песню навзрыд одинокой скрипке под шум проливного осеннего дождя. Душа покидает безумный мир, проигрывая в схватке с жестокой костлявой тенью, давящей цепкой ледяной хваткой февральских морозов. И кончики пальцев предательски начинают синеть _ мёрзнуть _ терять свою чувствительность. И внутри всё покрывается гладкой корочкой льда без изысков, без лишних узоров и пафоса. Просто пробравшийся и завладевший пустотой холод, ведь душа успела ускользнуть в самый важный момент. Душа успела выбраться, уверенная, что обретает свой покой, отправляясь по длинному белоснежному тоннелю куда-то ввысь, к самым небесам, а не застревая потерянным и обречённым облаком в тюрьме для отчаявшихся на границе между раем и адом. Душа чувствует, куда нужно лететь. Чувствует, где её жизнь. И как странно, что наполненная чернотой, гнилью и муками она не опустилась ниже недр земли, сгорая в игриво танцующих танго языках пламени. Как странно, что ей удалось взлететь выше птиц. Как странно, что она наконец-то оказалась свободной.

      Но снова боль. Она не покидает. Она приелась к каждой клеточке тела. Хочется отрицать, что ты не зависим от неё, что ничего такого не трогает сознание, однако на самом деле оказывается всё совершенно иначе. На самом деле она не просто приедается, что отодрать можно только с душой, она становится частью жизни – единым целым. От неё уже не убежать, потому что из раза в раз – куда бы ни пошли – она будет преследовать, она будет кричать _ вопить вслед, чтобы мы остановились и протянули к ней навстречу руку. Она убивает. Каждый раз, когда прикасаешься к ней – умираешь. Каждый раз, когда пропускаешь её внутрь – в замёрзшее ледяное царство – она уничтожает, сжигает дотла всё, что накопилось за столько времени, что стало отчасти даже каким-то дорогим. Но ещё хуже становится в тот паршивый _ гадкий момент, когда душевная резко – будто образовавшийся с запада ураган – смешивается с физической болью. И, кажется, что стекающие по запястью капли кровь – это плач твоей души, испытавшей на себе муки всех кругов Ада.

      Я не понимаю – за что? Не понимаю, черт возьми. Почему он так со мной поступил? Почему он позволил сердцу облиться кровью и оставил меня умирать в чужих руках, когда я открылась для него? Когда стала не образом в ночи, испаряющимся с первыми лучами солнца, а кем-то большим, кем-то настоящим, существующим рядом с ним, а не только в фальшивом подсознании. Моросящий дождь позволял окунуться в воспоминания, а тяжесть и захлестнувшая с головой обида, запрещали мне думать о нём что-то хорошее, что-то согревающее душу в эту холодную осеннюю ночь. Разрываясь от злости, от предательства, от обиды, я начинала понемногу винить себя в произошедшем, в той реальности, которая уничтожила нас с ним, превратив в пепел от его сигарет, сдавленный большим пальцем. Глазам лишь на одно мгновение стоит закрыться, как, будто плёнка старого кинофильма, события проносятся в сознании, втыкая вместе с этим всё более новые иглы в израненное сердце. Скатывающаяся по запястьям кровь, смешивающаяся в крупными жемчужными каплями слёз, пропитывали землю, оставляя память о той, кто был так дорог нам обоим и помог ступить на белую полосу жизни, дабы не гнить навсегда в вязком болоте собственного горе, раздуваемого до размеров катастрофы вселенского масштаба. Хотя это были просто демоны, копившиеся роем внутри, потому что мы сами не знали, как отпустить от себя гниющую боль и такие же воспоминания. Мы сами пытались справляться с этой армией, не решаясь подойти друг к другу чуть ближе, чтобы помочь, прикладывая ладонь к сердцам, что имела волшебное свойство затягивать любые раны, даже, кажется, протёртые насквозь. Её смерть – не моя вина. В его понимании всё совершенно иначе. Мы ходили по острой струне, лавируя над бездонной пропастью, засасывающей. Обрезая ноги, сдирая кожу до костей мы почему-то всё продолжали идти по этому шатком мосту, будто хотели упасть вместе, хотя и так было понятно, что он хочет моей гибель гораздо больше, чем того хотела бы я. Увы, я ошибалась. Ошибалась во всём. Особенно в нём. Мы не упали вместе, мы не уничтожили друг друга, как планировалось изначально на уровне подсознания, сопровождаясь обжигающими самую душу прикосновениями и ядовитым змеиным взглядом. Упала одна лишь я благодаря его лёгкому, почти невесомому прикосновению, сразившему наповал, уничтожившему последний свет, который я ещё могла видеть в его глазах. Лишь тьма. Теперь там нет ничего, кроме необъятной тьмы, поработившей его вместе со злостью и ненавистью ко мне. Всё закончилось. Как-то слишком быстро и слишком трагично для меня. Всё окрасилось в чёрный. Всё уже не имеет какого-то смысла. Отпускаю эту жизнь вместе с ним. Закрываю глаза и забываю. Мне должно было стать легче дышать, но получилось иначе. Мне больно. Слишком, чтобы снова дышать.

      Что-то горячее, пропитанное отчаяньем скатывается по щеке, растворяясь в воздухе, когда я смахиваю эту слезу рукавом куртки. Ни к чему быть слабой. Ни к чему чувствовать себя марионеткой в чужих руках, хотя сейчас я именно таковой и была. Отданная, как казалось родным человеком в чужие руки за хрустящие доллары. Не то, чтобы обидно, а скорее… да нет, обидно. Я могла ожидать от него всё, что угодно, но никак не такого ужасного поступка, который просто раздавил меня, лишив всяких чувств, всякой жизни. Я увядала. Держась за ноющую в боку рану, периодически дергая ноготком запёкшуюся кровь [пусть будет ещё больней], умирала во мне последняя частичка настоящей Нади, настоящей девочки, так любившей жизнь // являвшейся этой самой жизнью. И сейчас от неё не остаётся ничего, кроме чужого тела, поникшего и упёршегося головой в ледяное стекло. Усталые и покрасневшие глаза периодически поглядывали по ту сторону реальности – за окно – где ничего практически не было видно, кроме сплошной стены дождя. Прощай Мистик Фоллс. Прощай все воспоминания, которые когда-то связывали с этим городом. Прощай боль, в последний раз пронзившая ножом насквозь. И я резко отрываю корочку запёкшейся крови, чтобы снова открыть недавнюю рану // привлечь к себе внимание того, кто разместился на переднем сиденье машины. Не знаю его. Не вижу. Не могу быть уверенной, что он – мой кошмар, гоняющийся за мной веками. Шум дождя за окном разрезает внезапный крик и тяжелое сбивчивое дыхание сквозь зубы, когда пальцы снова окрашиваются алым оттенком, пропитавшим одежду насквозь. Мне не больно. Никак не больно. Я просто возвращаю свою защиту на место. Я просто становлюсь своей матерью, ибо терять больше нечего.
— Эй, ты!? — ногой бью по спинке сиденья, чтобы хоть как-то привлечь внимание мужчины, — Я вообще-то тут умираю как бы. Мне бы по-хорошему пойти в больницу, от тебя подальше и всё такое. Как ты думаешь? — ну же, повернись. Я хочу тебя увидеть. Я хочу посмотреть тебе в глаза. я хочу быть уверенной, что я тебя знаю, потому что так оно и есть. Не так ли, моя вечная погибель?

+1

3

Dig up her bones, but leave the soul alone...
Boy with a broken soul, heart with a gaping hole.
Dark twisted fantasy turned to reality.

http://savepic.ru/9476432.gif

Вечность изощренно пытает, прокрадывается в повисшей в недвижимом воздухе безмолвной тишине, шепчет неосязаемым шелестом сладкие слова, вплетает в чувства, в эмоции самообман, заставляет дышать с зародившейся в глубине души крошечной надеждой, слабо трепыхающейся в отсвете пылающего пламени страстей, и миг один мелькает бесшумной тенью, четко очерчивая грань между приторно-сахарными мечтами и жестоким черствым осознанием реальности. Склонность к самообольщению въелась под кожу самих мыслей, и становится неважно, чье сердце она терзает – бессмертного ли, наивно, по-ребячески уверовавшего в собственную неприкосновенность, безупречную защиту от новых задумок того рока, что нависает с небес тяжелым мечом, смертного ли, измученно улыбающегося, глядящего вперед, прямо за черный горизонт, расцвеченный кроваво-багровыми оттенками, туда, откуда неспешным шагом наступают новые беды. И от этого нет избавления, от этого нет спасения. Боль, засевшая внутри тугим комком, порождает ненависть и ярость, увеличивает их мощь, и все новые демоны возникают из величественной пустоты, из тьмы, поглощающей весь свет, что еще остался в глубине сердца, на самом дне разбитой и потерявшейся души, все новые демоны рвутся в бой, чтобы растерзать и разорвать уже искромсанную на куски мертвую плоть. Шрамы не заживают, и время не способно помочь, оно и не желает, саркастично усмехается и ведет под руку навстречу к новым испытаниям, ядом, проникающим вовнутрь, разъедая дыхание и легкие, так, что становится больно дышать, и кислород выгорает под огнем, а дым застревает в прогнившей гортани, не позволяя шевельнуться, беззвучно позвать на помощь. Черным льдом агония покрывает клеточки тела, протекая по застывшей мертвой крови, под холодной тонкой кожей, черными сеточками вен под глазами, наливающимися кровью до губительной черноты. Чересчур больно, и воспоминания предательски просачиваются из замочной скважины двери, за которой находились в надежном заточении. Он не знает, как все повернулось так, как все рухнуло, осыпаясь бесчисленным крошевом догорающих угольков, или знает, но боится в этом признаться, так как обратной дороги уже не будет, шанса отвернуться от собственных ошибок, лежащими позади в прошлом полуразложившимися мертвецами, что все так же следует по пятам густым жемчужным туманом, сплетенным из предрассветного цвета неба и лунного света. Не получается, не выходит, как бы он ни старался, обдирая пальцы о мерзлую землю, о каменные надгробья своих померкнувших, потерявшихся чувств, он не может больше закрыть глаза и отстраниться от всего, от мира, частью которого он так отчаянно рвется стать. Иссякают силы, подтачивающие каплями омертвевшего ледяного дождя, что падает на город, превращая его в никчемную горстку трухи, и когда ночь окутывает мир, приходит тоска и захватывает новую территорию в душе, не встречая ни малейшего сопротивления, заставляет встать и начать следующую гонку за свободой, таинственно манящей вдали, мерцая многочисленным скоплением звездных искорок, но на деле, стоит лишь прикоснуться, подойти ближе, протянуть руку, медленно, осторожно, там оказывается одиночество. Кажется, пора смириться, оставить тщетные попытки заполучить свое счастье, кусочек, что не будет отобран, а будет принадлежать ему, но вместо этого он ломает чужие жизни, безжалостно и жестоко ступая по острым осколкам их чаянии, в одночасье превратившихся в пустую шелуху, осыпающуюся под нещадным арктическим ветром, принесенным им из той ледяной пустыни, в коей его душа обречена на вечное скитание. Но он все бредет, безысходно цепляется за остатки тепла охладевшими пальцами – бессмертный призрак, потерянный и озлобленный, заблудший монстр, которому нет места нигде, он живет, оправдывая это собственными капризами, слетающими из его уст утратившими жизненную силу пожелтевшими осенними листьями, странными пожеланиями в стиле «я хочу», от которых позже на губах расцветает горькая усмешка, вырезающая на теле новый незримый чужому взору шрам. Все равно, что выбираться из топи, прилагать все усилия, чтобы не утонуть в океане затхлой воды и грязи тысяч пороков и грехов, покрытых тонкой блестящей угольно-черной нефтяной токсичной пленкой – и ничего, за что можно ухватиться и спастись.
Эгоизм. Тщеславие. За скрывающей их прозрачно-золотистой завесой прячется терпкое одиночество, обжигающее всю низменную суть, непоправимо выворачивающую ее наизнанку, причиняя невыносимую боль и заставляя корчиться на глазах у своего же отражения, но никто об этом не знает – все это исправно утаивается под маской высокомерия и гордыни, безграничной жестокости, которая порой заставляет переступать все грани вероятного зла. Нет правил. Нет слов. Нет ничего. Для него все начинается с семьи и заканчивается на ней – на братьях и сестрах, о коих он заботится, на матери, с которой он встретился всего-то пару дней назад, которая нанесла новые раны, сама того не подозревая одним лишь своим видом, и наконец, на нем самом – на его жизни, пропитанной смертоносным соком всевозможных ягод и отрав, сладкой и острой, играющей разнообразными оттенками ничтожности и ничего не стоящего, выдуманного величия. Изведанный путь бесконечной ненависти заманчивее всего, но он же оскверняет, ведет к самому краю пропасти – один шаг, и ничего больше не будет важным, все исчезнет, все пропадет, и он станет тем, кем хочет стать, лишь бы не испытывать больше того, как десятки, сотни и тысячи шипов падают и впиваются в него, как демоны вонзают свои окровавленные клыки и когти в него, как вся эта боль копится в нем, вырастая огромным вязким коконом, сплетенном из ошибок, проблем и чувств, усиливающихся в невероятных масштабах. Он и не понимает того, как оказывается вновь здесь, как вновь перед ним проносятся серые картинки его пребывания в потустороннем мире – Мистик Фоллс, этот город странно манит, жалкий, погрязший в многочисленных бедах, живое напоминание о том, что и он смертен, что и он уязвим, слаб, и он ненавидит его, ненавидит, но приезжает раз за разом, как и в этот раз, хотя… сегодня все странно, вчера все странно. Неважно то, как он прознал об этой ситуации, произошедшей с ней, он и не знает толком ничего, кроме того, что его небольшими усилиями она здесь, сидит на заднем сиденье машины, пока он при помощи внушения избавляется от тех помощников, что привели ее сюда. Кажется, мрачный холодный лес со сгущающейся темнотой и лунным светом остался в прошлом, но нет, он все еще вокруг, стоит, непоколебимый и молчаливый, наблюдающий сотнями глаз и флегматично внимающий тихому плачу, стоит и несет свою стражу под темным ночным небом, нависающим пустынно черным полотном, усыпанном мелкими бриллиантами звезд, далеких и одиноких, холодных и горячих в то же время.
Машина еще стоит на границе города. Пальцы задумчиво играют по гладкому рулю, затейливо вырисовывая им одним известный извивающийся узор. Глаза закрыты, пока его не отвлекает громкий стук, пинки по мягкой спинке сидения, заставляя его открыть глаза и посмотреть перед собой, на дорогу, на мокрый от осеннего дождя асфальт, мрачно, по готически поблескивавший обсидианом. Надя. Больше недели назад она вернула его с небес на землю, вытащив, вырвав его демонов наружу, искусно проникнув в его душу, туда, куда он не пускает даже семью, не пускает, ибо боится едких подколок и насмешек, боится показаться слабым, немощным, ведь это не для него, это не для его жизни, бессмертной, бушующей непрерывным ураганом, ломающей его самого, но… что-то пошло не так, что-то изначально пошло не так, ведь и приехал он в этот город в тот раз, чтобы взглянуть в глаза собственным страхам, что саркастично грызли его, царапались ноющей болью. А еще до этого она дала ему прочувствовать вкус жизни, тогда, когда он был кем-то другим, кем-то живым и смертным, помогла перестать бояться, и когда приходил час умирать во второй раз, он уходил без страха, пусть и с обидой на весь мир, но без дрожащего страха, изрядно потрепавшего его в то время, спокойно, ведь он знал, что в каком-то смысле он вновь становится самим собой, сбрасывает с себя шипастые ошейники, который были на него холодно надеты руками его матери. Он не мог оставить ее здесь. Не в таком состоянии. И не в этом городе, беззастенчиво уничтожающем ее, стирающем ее до основания. Как и не мог убить ее в их последнюю встречу, обозлившись на нестерпимую боль, за демонов, легко и просто выпущенных на волю. Жестоко с его стороны решать все за нее, не гнушаясь пользоваться собственными силами и безграничными возможностями, но он абсолютно уверен, что так ей будет лучше, что лишь так она окажется в безопасности от этого места, от всех этих людей, от всех, кто ее окружает. Странно с его стороны. Он никогда не думал, что захочет кого-то уберечь от бед, кого-то, кто не так давно без жалости и сострадания вгонял в его сердце осиновые колья и арбалетные стрелы, ведь в любой иной раз все должно было идти и могло пойти по совершенно другому сценарию. И между тем в недрах души от беспробудного сна пробуждается не терпящая возражении крупица заботы, плотно сплетенной с беспощадностью. Нельзя отрицать, что все это в каком-то смысле… ему нравится.

Dig up her bones, but leave the soul alone...
Lost in the pages... of self-made cages.
Let her find a way to a better place.

И точно в небе реет птица, аромат ее крови отчетливо витает в воздухе, проникает в атомы, напоминая о ее ране в очередной раз, пока он вслушивается в ее слова, привычно дерзкие, резкие, вызывающие, и в сумбур мыслей закрадывается необычный вопрос о том, как она отреагирует на него, хотя он подозревает, что она знает, пусть и на подсознательном уровне, пусть и при помощи инстинктов, но знает, хотя и не видела еще его. Он просто выдыхает, готовясь завести машину и покинуть этот город. Оставить его за спиной, заставить ее забыть о нем. Он усмехается, пожимая плечами и поворачиваясь к ней, вглядываясь в ее лицо, в темные глаза, в которых застыло мертвым грузом столько боли. Намного больше тяжких мучений, чем было в тот раз, когда желчно издевающаяся судьба саркастически столкнула их в том лесу, заставила истекать пламенной и ледяной кровью, перебирать собственные воспоминания, ворошить прошлое, которое не упустило возможности окутать отравляющим газом их со всех сторон, пропитать едкой кислотой мысли _ чувства, неощутимой тенью пробравшись во сны и извратив их до неузнаваемости, преобразив их в еще более жуткие кошмары, въедающиеся в крошечные сети нервов. Что же произошло, что преобразилось в мире столь сильно, что одни уже дни, а не века, наносят непереносимые рубцовые раны играючи бездушно. Ответов нет. Их всегда нет.
- От меня подальше? Жестоко. Я к тебе со всем сердцем, помочь пытаюсь, а ты опять за свое, – искусно симулируя насмешливость, качает головой, пристально осматривая ее – кровь пропитала ее одежду насквозь, рана открылась вновь по ее же воле, наглядно свидетельствуя о ее желании и дальше страдать. Автоматически кусает себя за запястье, разрывая острыми клыками вену, и протягивает руку ей, сумрачно надеясь, что она не станет брезгливо отворачиваться, отказываться или пытаться сбежать, скрыться в ночи, выпрыгнув из машины. Бежать некуда. Вокруг уже давно тупик. Лишь необъятная пустошь из кровавого снега и черного льда.
- Пей. Поправишься за секунды, и в никакие больницы не нужно, а потом я тебя отпущу. После того, как ты мне расскажешь, что у тебя тут вообще происходит. Никакого вреда я тебе не причиню, поэтому, давай, просто выпей моей крови, – отпустит, возможно – он и сам не понимает, зачем ему все это, но отступать, отказываться от собственной самому непонятной, неизвестной цели ему не хочется. Возможно, она должна ему помочь, сама того не осознавая.

+1

4

https://38.media.tumblr.com/4fb9b7658d98b1119e46ad681f1fd0f3/tumblr_n365mdNvWx1qayrkno2_r1_250.gif

«Мне здесь страшно,
Хотя на стенах только мои отпечатки,
И даже в тексте печатном
Только мои мысли.
Я продолжаю быть сама себе стражем,
Одиночкой со стажем.
И каждое утро закрываю глаза ладонями,
Чтобы не быть потревоженной
Света бутонами,
С запахом тошнотворного табака.
Я дышу настороженно,
Перекатываю бусины дрожи под кожей
Пока не засыпаю...
Но и тогда не отпускаю
Это чувство прочь,
Что кто-то в эту бессонную ночь
Оставляет отпечатки поверх моих,
Выводит свои строки, укрывая мой стих...
И мне снова
Становится
Страшно.
»

♫ evanescence - taking over me

      Тянутся века, года, месяцы, часы, минуты и наконец секунды. Всё имеет свойство заканчиваться. Подбираться к своему назначенному финалу. Меркнуть под яркими желтыми звездами, что указывают дорогу в вечной темноте поросшей временем листвы и хвои. Тянется жизнь, превращаясь в длинную ленту, сотканную из страстей, слёз, горечи и вечных переживаний. Тянется жизнь, летя навстречу с демонами, что выбирались из-под земли, оглушая своими воплями. Рано или поздно она закончится на том моменте, когда издашь последний вздох. Последний уводящий тебя в пустоту вздох. Рано или поздно ты закроешь глаза, растворившись где-то в пустынной местности, ставшей для тебя когда-то безоблачной и мрачной тюрьмой, пропитавшей насквозь едким ядом и отвращением ко всему, что имело свойство распускаться, подобно весенним цветам. И когда в страхе ты будешь оглядываться назад, то всегда будешь видеть лишь пустоту, оградившую тебя от некогда реальной _ существующей жизни.
Раз - ты закрываешь глаза.
Два - ты утопаешь в собственной крови.
Три - ты перестаёшь дышать.
Сколько ещё нужно преодолеть испытаний прежде, чем суждено мне оказаться по ту сторону света? Или по ту сторону тьмы? Сколько ещё нужно пропустить через себя боли, чтобы не сломаться, а пройти до конца и на мгновение заполучить маленький искрящийся кусочек счастья? Как много ещё в моей жизни будет этих постоянно всплывающих "сколько" и как мало в моей жизни ещё будет улыбок? Каждый раз во мраке опустившихся на город сумерек я вижу лишь сплошное разочарование, лишь боль и предательства. Вечные приятели, которые подхватывают под руку и ведут к палачу, который уже остро заточил свой топор. Ночные кошмары становятся спутниками, когда, кажется, чувствуешь на себе ледяные объятия одиночества. Ночные кошмары прочно оседают мхом в сознании и теребят за нити погорелых чувств. Ночные кошмары пророчат твоё / моё будущее, ушедшее под землю разрушенной церкви. Сырую, грубую, пахнущую лишь отвращением и гнилыми яблоками. И столько раз я сжимала в пальцах простыни, кричала с закрытыми глазами, умоля исчезнуть этих кровожадных дьяволов из моего сознания. Вот только все попытки оказывались тщетными.
Раз - я открывала заплаканные глаза.
Два - выдыхала осевший в лёгких воздух, который пробирался лютым морозом по венам к кончикам пальцев.
Три - я снова засыпала, отдавая себя на растерзание.
И так будет идти по кругу. Снова и снова.  Пока я не избавлюсь от своей боли, пока не пропущу её через себя, а потом выкину куда подальше, дабы больше не просачивалась ядом по венам // пока я жива, пока дышу. Но стоит сердцу остановиться - кто знает, что будет дальше? Станет ли мой "новый" мир той же самой тюрьмой, тем же кошмаром, который я когда-то пережила? И никто не может быть до конца уверенным, что страх падет перед леденящим душу взглядом смерти. Никто. Даже я. Когда-нибудь я выдохну из себя весь спёртый воздух, пропитавшийся горькими слезами и разочарованием в этой померкшей на глазах жизни, что потеряла всякие краски, став для меня лишь воплощением разрухи и ядовитых усмешек, раздающихся отовсюду и, непременно, оглушающих. Когда-нибудь, но точно не сейчас. Сейчас  я мертва. Я разбита. Я сломлена. У меня нет возможности карабкаться дальше, быть девушкой, по венам которой течёт кровь самой Кэтрин Пирс. У меня нет желания просто быть кем-то, ведь он / ты сравнял меня с землёй своим ничтожным поступком. И, закрывая глаза, я вижу перед собой твоё отвратительное лицо, которое мне становится откровенно жаль. На секунду ты перестаёшь вызывать у меня злость, чувство предательства и обиды оседает глубоко в душе, а вместо этого появляется простая человеческая жалость к такому разбитому жизнью человеку, который способен пойти на любую подлость, лишь бы оттолкнуть от себя подальше малейший намёк на искренние и светлые чувства.

      Как сильно порой хочется сделать один вдох полной грудью, чтобы почувствовать себя свободной, независимой, настоящей и живой. Утратив эту возможность после смерти, я так отчаянно пыталась её вернуть, пыталась восстановить чувства, некогда присуще пальцам чужого тела, чужим воспоминаниям, чужим глазам, что блестели, глядя на игриво пляшущие огоньки пламени. Это не было глупой наивностью _ невинностью, это было чем-то большим, чем-то настоящим, чем-то сильным и немножечко гордым. Никогда не позволяла себе быть слабой, пока на пути не появился этот жалкий человек, убивший во мне всё, что я когда-либо имела. Рядом с ним я превращалась в ничтожную пустоту, сливалась с тишиной, улыбающейся так нежно, так искренне и так осторожно, боясь спугнуть его спрятанное в груди молчанье // боясь спугнуть его. Осторожно, словно маленькая птичка, ходила вокруг, боясь прикоснуться, боясь разрушить ледяное царство, которое мы построили самостоятельно. А потом... потом оно сгорело. Сгорело от твоей спички, от твоего страха, от твоей жалости, которая теперь - буквально за доли секунд - начинает меня ничтожно злить. Кровь закипает, бурля в сосудах, глаза становятся красными, кажется, даже не от слёз, а от ярости, которая придаёт мне лишь больше сил, лишь больше уверенности в собственных действиях. Всю свою жизнь идя по тропе воина, даже на грани смерти я остаюсь этим воителем, которому так сильно хочется подняться, дабы никогда более не предстать у кого-то на глазах сломленной, подавленной и разбитой игрушкой. Но... что-то держит. Что-то тянет меня ко дну, пересиливая всякую злость. Что-то заставляет крик отчаяния комком подкрасться к горлу и застрять, перекрывая всякий поток кислорода. Что-то душит. Что-то убивает. Что-то... И я сжимаю одежду окровавленными пальцами лишь сильнее. Я стискиваю зубы, чтобы сдержать рвущийся наружу крик - тот самый отчаянный вопль, который просит забрать саднящую на сердце боль - такую жестокую, такую кровожадную и беспощадную. Больше не остаётся никаких сил, покинувших буквально за считанные секунды это тело, чтобы продолжать быть воином, не содрогнувшись перед ликом старой с косой. Больше не остаётся никаких сил, чтобы держать накопившиеся чувства в себе. Не остаётся совершенно ничего. И как-то отчаянно _ обречённо запрокидываю голову назад, шумно сглатывая и на миг прикрыв глаза, заставляя ресницы дрожать от внезапного холода.
Я не хочу тебя видеть - выдыхаю.
Я не хочу тебя слушать - замираю.
Мне противно находиться с тобой рядом - открываю глаза.
Кол. Кол Майклсон.
Ты вечный призрак, который хватает меня за узкие плечи стальной орлиной хваткой. Ты фантом моего прошлого, который никогда не оставит меня в покое. Ты раз и навсегда станешь кем-то, кого запомнит моё сердце // от кого оно будет дрожать, но кого никогда не будет бояться. Сколько веков ты будешь бегать за мной? Сколько моих страданий тебе ещё нужно для полного удовлетворения? Ответь мне без толики наглой усмешки на искривлённых губах. Ответь мне, чтобы я смогла видеть твои глаза. Ответь мне, прикоснувшись холодными пальцами к щеке. Ты не оставишь меня, правда?

      Мне не хочется быть грубой. Не хочется отвечать на его излюбленный сарказм, льющийся бесконечным водопадом, будто яд по губам. Мне просто хочется закрыть глаза и уснуть. Я устала быть сильной. Я устала быть воином за ликом кровожадного чудовища. Я устала сражаться за свою жизнь. Теперь, видимо, мне просто пора побыть сломанной куклой, которая молча смотрит поникшим и уставшим взглядом, но губы которой продолжают дрожать от захлестнувшей в водовороте злости. Ты хочешь поиграть? Ты снова берёшься за своё, правда, Кол? Нахлынула ностальгия по прошлым векам, так что ты решил повторить? Или к чему весь этот фарс? Боишься, что я выдам твои секреты? Боишься, что я расскажу важному для меня человеку о том, кто на самом деле стоит за убийством его маленькой сестры? Впрочем, кого я обманываю? Ты - Кол Майклсон - ты никого _ ничего не боишься, а значит, есть другая причина, по которой я здесь. И миллионы вопросов вихрем порабощают сознание, не дают покоя, не дают сделать судорожный вздох, пропитанной хрипотцой. На все эти миллионы вопросов ответы есть только у него, а я не до конца уверена, что они мне нужны. По крайней мере, сейчас. Так может, просто помолчим и посмотрим, что будет дальше? Думаю, в этой жизни мне уже нечего терять, а тебе не за что сражаться.

http://24.media.tumblr.com/7f5a1fac29dfeeced83a55d0199cccae/tumblr_mrqyr67Jsz1qjs54zo6_250.gif

— Опять? — на выдохе слетают столь банальные слова с уст, а затем просто теряются в воздухе, так, видимо, и оставшись незамеченными никем. И что-то снова на автомате заставляет произнести их. Что-то заставляет меня выдавить из себя ещё пару фраз, не пропитанные привычной дерзостью, а скорее сквозящим холодом и разочарованием.

— Опять ты? Что это, Кол? Какая-то твоя очередная забава? Решил вспомнить прошлое и снова помучить меня? — взгляд скользит по аккуратным чертам его лица, скрытым во мраке ночи, а затем резко оказывается прикован к окровавленному запястью. Это шанс выжить. Это шанс спастись. Это просто шанс... Но такая притягательная и дурманящая рассудок кровь вызывает внезапно внутри меня отвращение, отчего я даже не морщусь, водя носом, а наоборот - провожу своими окровавленными пальцами по его запястью, после чего резко этой же рукой бью Майклсона по лицу. Трачу на него последние силы - мне не жалко. Главное - гнев стих, теперь можно с тяжелым грудным вдохом откинуться на мягкую спинку сиденья и снова прикрыть глаза.
— Давай мы не будем разговаривать? Либо ты отпустишь меня, либо будем молчать. Лучше скажи мне, как далеко мы от Мистик Фоллс? Хотя... Нет, не говори. Просто поезжай вперёд, подальше от этого города, — я больше не могу здесь находиться, здесь дышать, здесь жить. Но ещё сильнее сдавливает горло его присутствие рядом. Кол всегда был ядом для меня, и даже когда мы вроде бы разошлись по разные стороны не самым лучшим образом, он всё равно остался монстром _ чудовищем, крадущимся по пятам в ночи и захватывающим свою добычу тогда, когда ждёшь этого меньше всего. Он становится дьяволом моего существования - моим личным дьяволом, который умело подливает масло в горящий огонь. Моим дьяволом, чей смех раздаётся отовсюду, эхом прокрадываясь в сознание. Эхом, которое ведёт меня прямо к нему в лапы. И что-то подсказывает мне, что мы вряд ли этой ночью будем играть по старым правилам. Что-то подсказывает мне, что моя жизнь спустя еще пару часов рядом с ним кардинально изменится. Впрочем, какая уже разница? Ведь ничего и никогда уже не будет как прежде.

+1

5

breath in silence, kill all the lives, put out the fires and open your eyes...

http://savepic.ru/9609593.gif

Тонированный в темных оттенках мир пульсирует, бьется точно сердце в темноте, отчаянно борется за мрачное существование, испаряющееся с каждым мгновением, которое вечность посылает ему вдогонку, сжигает на глазах мельчайшие частицы, и каждый чувствует себя объятым вихрем темно-багровых язычков пламени – каждый рвется наружу, но выхода нет – это личный Ад для каждого грешника, затерявшегося на бренной, пропитанной страданиями, земле. Значение чего-либо теряется в общем сумрачном сумбуре, разлетается и рушится на глазах, когда приходит понимание того, что спасительного выхода нет, и единственным возможным решением остается лишь продолжение пути, и неважно то, что он вьется под ногами, усыпанный раскрошившимися в белесый летучий песок костями, вьется сквозь дымку будущего, упирающегося неизменно, в конечном итоге, в каменную стену – тупик. Окончательно и бесповоротно ломаются надежды, и их острые обломки острыми краями задевают радужки глаз, вынуждая их закрыться и открыться уже черными, утратившими тот манящий блеск чаянии, безнадежных уповании на нечто, на нечто невозможное, нечто, что исчезло сейчас, не выдержав всех ударов тяжелого молота, стального, приносящего одно и только одно – отторжение эмоции / чувств / желании. Именно так все уходит из-под ног, именно так на губах расцветает холодная насмешливая улыбка, прикрывающая уродливую темень внутри, омерзительную пустоту и усталость от нее, безвольно опускающиеся руки, желающие сжать бесплотный воздух, чью-то плоть, наказывая, пытая, мучая, тем самым отчаянно восполняя недостаток смысла во всем этом существовании, жалко и ничтожно хватаясь за самый последний шанс прочувствовать в себе крупицы жизни, давно оставившими не только тело, но и разум. Запоздало жизнь усмехается, подкидывая очередной бонус, возможность выплыть, выбраться из вязкой глубокой трясины, но он уже останавливается в нерешительном полушаге, брезгливо, с глухим отголоском усталости глядя на протянутую хлипкую соломинку, трясущуюся от малейших дуновении ветерка, настырно выуживая из памяти все былые совершенные ошибки, припоминая все нестерпимые ожоги, когда он прикасался к чему-то в надежде на то, что это долгожданное спасение, не забывая ничего, но потом он осторожно берется за тоненький стебелек и вновь терпит поражение. Ядовито и больно. Все, что он делает, это качает незаметно от окружающих головой, смахивая с себя вновь наплывшую апатию и вальяжно проходит дальше, равнодушно и спокойно, как будто на нем не появилось ни одного шрама, еще одной раны, покрывшейся корочкой, занывшей беззвучно, но все, что он делает, это пытается не видеть ничего из этого, не слышать и не знать, лишь бы оставаться и дальше в холодном флегматизме, точно в этом и кроется выход. Выхода нет – ему ли этого не знать. Годы и века, целые эпохи, поколения он искал для себя что-то, бродил по миру, порой останавливаемый собственными братьями, почитавшими его за сумасшедшего, и быть может, они правы, быть может, суровая непреклонная истина таится в их словах, что призывали его остановиться, образумиться – он обезумел, и где-то в своих мыслях он понимает, что все это лишь попытка найти свое место под неистово палящим солнцем, гротескная, безобразная попытка пройти к своему месту сквозь чужие судьбы. Ходить по самому краю во все времена, пробуя на кончике языка неоправданный риск, пронизывающий тело, все его клетки до боли приятно трещащими разрядами тока, для него лучшее наслаждение, приторное, отдаленно схожее островато-горьким привкусом с горьким шоколадом, с перемешанными в нем кусочками сладкого перца – дразнящий, манящий, напрягающий риск, доступный ценой сломанных кусочков души, режущихся разбитых осколков зеркал, попавших в почерневшее сердце. Выживать вопреки всему, доказывая себе, всем, самому сущему, что он достоин жить, пусть и такой никчемной фальшивой пародией на эту самую жизнь, выживать всю вечность напролет, таясь в ночи, теряя самого себя, теряя что-то в себе, в глубоких трещинах, в бездонных разломах, коими испещрена плоть тысячами свистящих ударов плетей. Идти, не останавливаться, плутая по бесчисленным дорогам, сбиваясь, поворачиваясь вспять, а затем, вновь, безнадежно возобновляя путь, снова и снова, снова и снова – это похоже на игру, но это не игра, это жизнь, пытающаяся в некоей извращенной манере стать похожей на нее, чтобы запутать и поймать в тонкие незримые сети, сотканными ею самой в паучьем стиле из ничего. Дышать ненужным воздухом – когда-нибудь это надоест, когда-нибудь станет до того приторным, тошнотворным действием, что в единый момент захочется собственными пальцами, плотно покрытыми тонкой застывшей пленкой чужой крови, разодрать свою грудь, вырвать легкие, нанеся себе поправимый вред – ведь зарастет же, останется лишь невидимым шрамом, доказывающим еще раз – нет выхода. Когда-нибудь закончится и для него путь, что сейчас морозной полосой взмывает в безвестность и уносится за горизонт в никуда.
Чрезмерное количество эмоции упрямо переваливает все допустимые границы, усиленные в десятки раз, специальное приложение вампирского существования, свирепого бессмертия, о коем так наивно мечтают, чрезмерное количество демонов надвигаются непробиваемым фронтом и ломают все преграды, демоны, которые, по мнению всего мира, пребывают бесплотными духами в адском пекле, однако они – это чувства, это раны, это вся та боль, вмещающая в себе порушенные надежды. Она говорит. Слова хлещут по неподвижному воздуху, пропахшему кровью и дорогим одеколоном. И эмоции принимаются за любимое дело, пытают. Он смеется тихо – этого всего он может не терпеть. Одно пожелание. И не будет ничего, лишь безграничный холод по отношению ко всему миру, лишь непрестанный эгоизм, утопающий в себе, тщеславие – абсолютное безразличие, но встает логичный вопрос – кем он станет тогда. Кем он станет, если отключит чувства? И насколько сильными окажутся последствия после, когда безуспешность этого вынудит его вернуться в это состояние? Боль не даст ему покоя, ненависть не отпустит, окует его в жидкую ярость, плещущуюся горящей нефтью в открытом бушующем море. Он прикрывает глаза и вздыхает, усмиряя мимолетный соблазн. Надя одним мягким звуком своего голоса вытягивает окровавленные ощущения, потрепанные временем, но отчетливые картины о собственном «я», заставляет задавать вопросы о том, что дальше, что произойдет, осматриваться и замечать, насколько же он погряз в грязи, и не выкарабкаться никак. Что-то всегда ломается в ее присутствии. Что-то теряется безвозвратно, а что-то обретается. Что-то высекает кремнем искорки скрежещущими звуками, оставляя длинные, неровные царапины. Что-то отнимает из рук желание обманываться, тешить себя лживыми иллюзиями, распространяющими самоуверенность в грядущих днях и ночах, заставляя вспоминать пустынные, ничем не наполненные часы, протекающие один за другим невыносимо неторопливо. Он видит в ней боль. Не только ту, что была в ней и так, но и ту, что появляется при первых жестоких мгновениях ее взгляда на него. Что он чувствует? Потерянность, вылощенную и выданную в яркой хрустящей обертке привычной веселости, что с незапамятных времен въелась в черты лица, изгибы губ, войдя в едкую привычку прятать себя, прятать то, что является настоящим. Прошлое никогда не оставляет даже в самых неприметных мелочах – каждое движение мышц, каждая непроизвольная игра пальцев в воздухе или же по какой-либо попавшейся под руку поверхности, мимика, взгляд – во все впиталось оно, серый призрак, воплощающий все времена, все прожитое, все поступки, все. Оно чувствуется здесь, оно витает в саркастичной усмешке, сбившей мимолетный порыв широко распахнуть глаза, удивленно, искренне, в ответ на ее слова. Нет, это не забава. Нет, это не та пытка. Нет, не опять. Но она так считает. Это чувствуется в ее пощечине. В крови, несуразно размазанной на щеке от ее резкого, хлесткого прикосновения. Не больно, но обидно. И он прищуривается глаза, посмотрев на нее, потерявшую все оставшиеся капли сил. Наверное, стоило убить того человека, продавшего ее. Наверное, стоило пойти самому, не посылая тех двоих вампиров, и убить его, но он этого не сделал, и теперь уже поздно, время драгоценное утекло, несмотря на всю его колыхавшуюся маленькую злость, шептавшую обо все той же сахарной, привлекательной мести, но мести уже за нее. Майклсон только смотрит на свое запястье – рана затянулась на глазах, только капли крови стекают куда-то на днище машины, а затем он переводит свой взгляд на нее, покачивая головой. Он для нее навеки останется тем, кто некогда поймал ее ради своего удовлетворения причинил боль.
Подальше от этого города? Все верно, Надя – подальше от этого города. Нужно уехать далеко, туда, где точно так же бурлит нескончаемый хаос. Он увезет ее отсюда, не отпустит, и это было ясно с самого начала – для нее, для него – его слова всего лишь милая жесткая уловка излечить ее по ее же воле. Он просто… цепляется за нее в попытке… в попытке чего? Одно его присутствие омерзительно ей, но одно ее присутствие рядом с ней позволяет на тонкие полупрозрачные моменты ухватиться за тот мерцающий образ тающей жизни, несравнимой ни с чем. Как тогда в том клубе, расцвеченном во все краски. И в прошлый раз он не понял этого, увлеченный болью, причиняемой ею и теми мертвецами из его собственной души, но он понимает это сейчас. Понял за эти несколько дней, просквоженных все тем же одиночеством, искусно прикрытым быстрой и рискованной жизнью в Новом Орлеане, нескончаемым выживанием, обратившемся в сумрачную садомазохистскую попытку пройти путь еще чуть-чуть, продержаться еще немного. Он хватается за нее, становясь для нее еще одним камнем, падающим на ее голову с темных небес. Как остановить себя вовремя? Он никогда не был в этом силен – не он, тот, кто ни разу не отказывал себе в тех удовольствиях, до коих мог дотянуться пальцами. Но было и еще что-то – непонятная, маловразумительная прихоть вытащить ее из царства мертвых, что поглощает ее шаг за шагом, подступаясь к ней. Он не хочет ее падения.
- Просто пытаюсь тебе помочь. Но ты же мне не поверишь, верно? Поэтому я просто промолчу. Помнится, тебе более или менее понравился Новый Орлеан, – тихо произносит, заводя мотор и нажимая на педаль газа – машина трогается с места, стремительно оставляя в сгущающейся темноте Мистик Фоллс. - Время для игр давно прошло, – утверждение, констатация факта, хотя для всех все бывает по разному, не так ли?

Отредактировано Kol Mikaelson (14.08.2016 17:37:16)

+1

6

https://49.media.tumblr.com/14ec6cca666f21295707371bd16b6c78/tumblr_nqe7rfsixI1tjt9hmo6_250.gif http://33.media.tumblr.com/d6c3973e08bef26d3ca4c23b707b4410/tumblr_inline_nthxm74wQm1scuohb_500.gif
I hold my breath as this life starts to take its toll
I hide behind a smile as this perfect plan unfolds
But oh God I feel I've been lied to

LOST ALL FAITH IN THE THINGS I HAVE ACHIEVED

      Что ты делаешь? Один единственный волнующий меня вопрос. Что же ты делаешь, Кол Майклсон? А за ним выстраивается целая цепочка ненужных и таких банальных вопросов, витающих в сознании постоянным волнением, постоянным переживанием, постоянной болью. Они ненужные. Они мало меня волнуют, но лёгкая толика любопытства всё-таки всплывает с желанием достать у тебя эти ответы. Отчасти важные, отчасти слишком сильно ударяющие по бьющему сердцу. Но всё-таки... Я не против лжи - твоей лжи, но давай мы оставим старые правила позади и перестанем играть в постоянную погоню за демонами, которая ни к чему никогда не приводит? Давай мы просто окунёмся в реальность, сняв с себя излюбленные и до боли приевшиеся ярлыки, чтобы ты _ я _ мы вместе смогли быть друг для друга открытой душой, открытой книгой. Впускай туда свои иглы, мучай _ терзай, делая всё, что угодно, только ответь мне на один этот чертов вопрос. Ответь, чтобы я была спокойна, чтобы я смогла полностью расслабиться и избавиться от витающих в сознании фурий, что цепляли иной раз по потёртой до дыр душе / по израненному сердцу. Ответь мне, чего ты ищешь? Чего ждёшь? Зачем я тебе нужна так сильно, что длинная полоса дороги ведёт нас далеко от прогнившего насквозь города? Расскажи мне свои слабости _ свои страдания, тогда я позволю тебе измываться над своей болью в твоей излюбленной манере. Почему мы разговариваем? И почему ты всё ещё дышишь, когда я обещала воткнуть в тебя кол из белого дуба при следующей встрече? Теперь ты видишь количество этих необъятных "почему"? Теперь ты чувствуешь, к чему это всё ведёт? Теперь ты понимаешь, что нам теперь никогда не разойтись? Вечное преследование. Вечный страх, что кто-нибудь сейчас схватит меня своими когтистыми лапами за плечо, и этот "кто-то" окажешься именно ты. Я не удивлюсь. Я привыкла к тому, что мы превратились в призраков, находящихся в вечном поиске, в постоянном противостоянии друг другу, буквально лавируя на кончика ножа. Завораживающий танец, трогающий до глубины сердец танец, но закончится он обязательно одним - смертью. Моей _ твоей - не важно. Какая уже разница, ведь мы оба и так пали от рук друг друга. Просто продлеваем собственное удовольствие, пока есть возможность. Пока у меня есть ещё возможность дышать. А потом - с годами, думаю - тебе надоест [тебе всегда надоедает] и я превращусь в белоснежный пепел, упавший и просочившийся сквозь твои пальцы. Ты забудешь - всегда забываешь. Тебе будет не так уж и интересно "развлекаться" с потрёпанной временем игрушкой, сердце которой в любой момент способно перестать биться. Такова человеческая природа. И ты должен её принять. Но почему-то мне всё больше и больше кажется, что тебе хочется её отвергнуть, что твоё желание всегда быть со своими  и г р у ш к а м и  возрастает в геометрической прогрессии, и ты отрицаешь любой другой поворот фальшивой истории. Ты не терпишь собственного поражения - твой эгоизм не позволяет. А я просто не хочу выходить из этой игры побеждённой. Ты же знаешь, я всегда борюсь. Я никогда не оставлю попытки сражаться за своё существование. И, может, сейчас мне уже не за что биться - моя война закончилась с выстрелом пороховой - часть меня [самая малая, едва живая] ещё не теряет надежды на спасение. Ты выбрал плохую игрушку в этот раз, Кол. Я не принесу тебе того удовольствия, которое ты так отчаянно ждёшь. Впрочем, ты привык удивлять, а я не могу теперь быть на все сто процентов уверенной, что тебе от меня нужно то же, что и всегда. Тогда какой исход, Кол? Зачем весь этот очередной фарс?

      Я тону в воспоминаниях. Новый Орлеан. Одно название этого города уносит меня далеко от реальности, заставляя невольно окунуться в водоворот _ дикий хаос воспоминаний моего маленького счастья. Той ночи [представьте, хватило одной только ночи, чтобы принять новую себя и широко улыбнуться навстречу горящей неоновыми огнями жизни], которую подарил мне Калеб, заставив выбраться из скорлупы собственной злости, обиды и разочарования / заставив посмотреть на этот серый мир под другим углом. Мир наполнялся красками, изящным сплетением нот, выливающихся в музыку бьющихся в унисон сердец. Я смотрела по-новому, не зная, как правильно жить, находясь в человеческом теле. Рука к руке, взгляд в пустоту, и он повел меня прямо в этот мрак. Преодолевая свой страх, свою боль, я смогла выбраться, смогла принять себя настоящей, невзирая на кардинальные изменения. Горечь, осадком приевшаяся на лёгких, отрывалась большими ошмётками, падая к ногам. Я перестала видеть по ночам кошмары потустороннего мира. Я перестала ненавидеть своё новое тело, навсегда утерявшее чувствительность меня настоящей, даря её чужим рукам, чужим глазам и чужому сердцу. Только благодаря Калебу я превратилась из комка сплошного разочарования и фальшивой драмы в кого-то реального, кого-то настоящего. И душа вырывалась из грудной клетки, желая взлететь и упорхнуть обратно в Новый Орлеан, чтобы не знать скопления боли, ядовито струящейся по моим венам. Душа желала продолжения // новой встречи, но у меня не получалось. Растворяясь в своём собственном построенном на одних разочарованиях _ страстях _ трагедиях мирке, на излюбленной всеми подростками драмой, на хождениях по мукам - у меня, увы, никак не получалось выбраться и прорваться сквозь стеклянную завесу, пленившую в этом городе. Я оставалась, потому что любила. Я оставалась, потому что сходила с ума. И теперь я задаю себе этот чертов вопрос, прокручиваю его в голове сотню, а то и тысячу раз - на кой черт я здесь оставалась, когда подростковая трагедия переросла лишь в предательство, в ненависть и злобу? Попытки жить нормальной размеренной жизнью оборвались с первой кровью, упавшей на мои руки. Попытки любить и взять хоть малую часть человеческого счастья из этого мира рухнули, как карточный домик, а затем и вовсе превратились лишь в пепел. Уносимый западными ветрами пепел. Мир потерял привычные мне краски. Я потеряла связь с этим телом, перестав чувствовать то, что приелось за последние месяцы. Изменилось всё, мир потерял своё привычное очарование, а я перестала быть той влюблённой дурочкой, что искала не просто очередных страданий _ приключений, а искала настоящей жизни. В очередной раз приходится убеждать себя, что воскрешение было плохой затеей, что в человеческом теле у меня больше не получалось быть той Надей Петровой, которая вечно гналась за призрачным образом Кэтрин Пирс , пытаясь ей подрожать. С воскрешением я превратилась в себя, себя настоящую. Девушку, воспитанную невестами Бога. Девушку, навсегда отдавшую себя стенам богатых поместий, что впитали многочисленные крики, заговоры и интриги. Девушку, которая желала жить _ желала любить, отчего и смотрела как-то по-наивному и по-детски на людей, позднее обернувшихся настоящими чудовищами.

      Мне бы хотелось сейчас заснуть и убедиться, что всё происходящее сейчас со мной - лишь призрачный сон, плод моего воображения и потаённая стезя страхов. Мне бы хотелось вернуться на пять веков назад, превращаясь в маленькую девочку, что носила фамилию Петрова.

Засыпай. Засыпай, Надя.
Завтра ты расскажешь мне о своих приключениях под ярким полуденным солнцем.
А пока засыпай.
Чтобы никакие призраки не трогали твой светлый детский разум.

      Я всегда ненавидела чувство маленькой напуганной девочки, но сейчас всё именно так и получается. Я - она. Ничтожное слабое существо, лишённое какой-либо защиты, какой-либо возможности быть спасённой из лап чудовища. Медленно-медленно, сдавливая собственные нервы, затем распуская их по швам до того момента, как ртуть пробежаться по позвонкам, я умираю сотню раз в себе для того, чтобы был один малейший чертов шанс переродиться, перестать чувствовать себя именно сейчас _ именно в этот момент запуганным и зажатым в угол котёнком. Может быть, Колу и хочется довести меня до подобного состояния, но... Я держусь. Я выживу и в этот раз. Я всегда буду выживать.

      Боль в боку медленно проходит, кровь перестаёт литься, подсыхая, а я лишь сильнее [как-то автоматически получается]надавливаю ладонью, словно так боюсь выпустить из чужого тела настоящую душу. Он увозит меня подальше от Мистик Фоллс, и постепенно ощущаю, что дышать становится легче. Мысли больше не заполоняет вечная злость и обида. Забываю о нём и обо всём когда-то между нами произошедшем, отдаваясь свободе длинной дороги, извилистой лентой уводящей во мраке опустившихся на весь мир сумерек. Выдыхаю. Легко и непринужденно. Обретаю новые силы, новую себя. И даже слова Кола проходят на мгновение мимо ушей, слившись с воздухом, разрезаемым несущейся по шоссе машиной. Но многое в жизни имеет свойство возвращаться обратно, а посему мгновение спустя слова Майклсона иглами застряли в глотке, заставив широко распахнуть глаза и просто повторить их одними губами в пустоту. Тихо, молча, для себя. И весь мир становится сразу каким-то ненужным, каким-то забытым, ведь на первый план встают только его слова. Эти чёртовы слова про Новый Орлеан, что согревали мне душу, но сейчас скорее резали по сердцу без ножа.
— Что ты сказал? — как-то неловко _ неуверенно, приподнимаюсь, упёршись ладонью о спинку мягкого сиденья, чтобы находиться к нему ближе // как можно ближе, дабы гореть в адском огне рука об руку. Наш путь. Наш тернистый путь вместе с моим личным дьяволом. Я так отчаянно хочу видеть в этот момент его лицо, его глаза, его душу, но довольствуюсь лишь профилем спокойного и непринужденного древнего вампира, отчего ещё больше как-то погружаюсь в вязкое болото собственных мыслей и раздумий.
— Откуда ты знаешь, что мне когда-то понравился Новый Орлеан? Откуда ты знаешь, что я вообще когда-то в нём была? — и злость медленно подходит к глотке, застревает там отчаянным безумным криком, отчего снова хочется ударить Майклсона, попросить его остановить машину и просто посмотреть мне в глаза. Я была в Новом Орлеане лишь единожды. Я была там только с одним человеком. И неужели этим самым человеком был он? Мой личный дьявол...

+1

7

I know you hate me
I never meant to make you feel this way
I feel so betrayed
I never thought I could feel condemned
I never thought I could feel all your sin

http://savepic.ru/9592452.gif

Лед проникает, извиваясь, в темные глубины сердца, покрывает его плотной снежной корочкой, замораживает легкие, перекрывая доступ к кислороду, сопровождая свое верное наступление легким, едва слышным хрустом, едва отличимым от треска светящихся разрядов тока, что необъяснимо пропитывает клетки тела с каждым звуком ее голоса. Вопросы летают над головой, под темными небесами, что повисают на незримых нитях, угрожая пасть на бренную землю и похоронить все то, что все так отчаянно и бессмысленно лелеют, вопросов становится больше, и они как птицы, тщетно ищут прокорм, ищут ответы, коих не появится – точно не сейчас, не в ближайшее время. Время для игр прошло, и он это отчетливо осознает – эти слова, эта простая фраза врезается в его мысли, презрительно оттесняя все прочее, ставшее ненужным, эта простая фраза, обретшая неимоверную силу ясной истины, вершит собственные правила, заставляя его поступать иначе, нежели он поступил бы в ином случае, и он понимает это, принимает, как данность, принимает, просто потому что сам хочет этого. Подобное удавалось немногим – настолько слиться с частью его сознания, стать не чем-то мимолетным, улетучивающимся ядовитым облаком, стирающемся из его жизни так же быстро, как появляется, а чем-то настоящим, чем-то, чему он не может подобрать названия, чем-то, за что он так крепко держится, неосознанно и упорно. И слишком много эмоции, осаждающих его со всех сторон, возникающих из ниоткуда. Он чувствует себя отчасти потерянным, отчасти свободным – что-то и для него представляет важность в этом мире, и страх перед этим больше не сковывает его – не нужно больше фарфоровых идеальных масок, красивых улыбок, таящих яд боли, подобной жалам тысяч змей и скорпионов, не нужно больше прятаться ни перед самим собой, ни перед ней, но он с самого начала не умел этого. Он понял это в месте, что находится за тысячу миль, тогда, когда только остановил угнанный мотоцикл рядом с той пестрой, яркой неоновой вывеской, переменявшей цвет каждые три минуты и освещавшей асфальт и ее лицо – нескольких часов хватило, чтобы освободиться от безысходности на небольшое время. Когда века уходят в прошлое бесконечной вереницей измывающихся над самой душой, топятся в Лете и уносится ее стремительными потоками, каждый миг, оставивший на сердце не ядовитую рану, подтачивающую ежедневно силу воли, покоряющую со временем глупым капризам и прихотям, невероятно ценен, когда бессмертие нависает над головой Дамокловым мечом, все, что позволяет почувствовать что-то еще, кроме ярости, мести, боли или отчаяния, прикрытых фальшивым весельем, неоценимо и важно. Когда века бредешь по заснеженной пустоши, как потерявшийся, заплутавшийся и отчаявшийся загнанный зверь, в сознании коего постоянно цветут цветы зла и пороки плодоносят золотыми яблоками, соблазняя, заманивая, запугивая новой опасностью, маячившейся где-то вдалеке, на горизонте, там, где не летают даже птицы, очень сложно удержаться на плаву, очень трудно не поддаваться всем этим искушениям. И понемногу дорожка начинает покрываться пеплом. Он смотрит на этот мир, который живет, но живет в отдалении от него, точно за прозрачной перегородкой – и злится, ведь он отрезан от него, своей же жизнью, одним своим существованием, которое не столько причиняет страдания другим, сколько ему самому. Он любит свою вечность. Поклоняется ей. Он не отрекся от нее, когда мать предоставила ему так называемый «шанс» жить кем-то реальным, жить кем-то, кто мог дышать и называть себя естественной частичкой этого мира, но то был не он – он чувствовал себя мертвым даже тогда, когда живое сердце билось, точно умалишенное, быстро и неистово, не останавливаясь ни на секунду, поддерживая огонек жизни своего хозяина, которого уже не было. Он добился своего – стал собой, но от этого он не стал счастливее ничуть. Первые дни пролетели в беспробудных пьянках и на бесконечных карнавалах Нового Орлеана, отгремели под кровь и смерть, пока он насыщался, убивая, растаптывая, сминая в грязный мусор тела смертных, лиц коих он не вспомнит, не пожалеет. Он пытался заглушить оглушительный леденящий вой тьмы где-то в глубине себя, и все вокруг качали головой, как бы говоря о том, что вот – вернулся, древний психопат и маньяк, не имеющий над собой ни капли холодного самоконтроля, не подчиняющий ни грамму их святых и неприкосновенных правил, и все были правы. Он так боялся, что погибнет вновь, что сорвется его второй шанс и упадет в черные воды, сгорит до золоченого пепла в багровом пожаре, зарево от которого пробежится по небу, точно светоносная пламенная колесница Гелиоса. Он позволял поработить себя этому страху, прячась в фолиантах, ища для себя запасной план, что не позволит ему пасть вновь, и даже помощь и участие Фрейи оказалось недостаточно, чтобы усмирить огонь, сжиравший его дотла, прожигая внутренние органы, снова и снова, пока регенерация восстанавливала их, отращивала, исцеляла, снова и снова – он бежал и спешил мстить, мстить и снова мстить, что очнулся очень поздно. В двух шагах от бездны. И столько времени прошло, прежде чем он успел осознать и принять все… он окончательно пришел в себя, держа ее на руках в том лесу. Когда его кровь исцеляла ее. Точка невозврата была пройдена.
i can feel your madness now, i can feel your fire now
it's what I burn for, it's what I bleed for

Выплетается вокруг сердца и разума ядовитый вьюнок, зарастает то, что некогда было драгоценным, жизненно важным, и померкшие мысли выпускают из тесной темницы гудящий, зудящий рой сомнении, заживо разлагающихся от недостатка питательной среды в душе – раз, два, демоны принимаются за свое, но к ним больше нет желания прислушиваться, нет желания внимать к их протяжным крикам. Одинокий вой одиночества едва утихает, оно отходит на задний план, но днем или ночью оно вернется, подкрадется на мягких лапах, выпустит когти и вопьется ими в кровоточащую плоть. Никто не увидит – как всегда. Это главное правило – никто не должен знать. Но она знает. Все знает. Она проникает в его разум, осознает того или нет, но ее близость все усугубляет, становится только хуже, но одновременно необъяснимо свободно. И это для них не игра – ни для нее, ни для него. Правила игры отгорели в лесной тишине под раскидистыми ветвями того дерева, с которого опадали листья, пожелтевшие, растерявшие жизненную силу, опадали на мокрую, сырую от осеннего дождя землю, покрывая ее причудливым мягким ковром. Если бы он мог исправить все, отмотав время назад, то поступил бы иначе – тогда, три века назад, но это не в его власти, и уже ничего не изменить. Она не забудет и не простит, он не забудет, но и прощения не попросит. Первое правило вампира – забудь о жалости. Он является мастером в этом, но что же тогда он чувствует, если не частичную ответственность за всех демонов, поселившихся в ее душе, устроивших там гнездовье? Откуда все это? И он прикрывает глаза на миг, когда слышит ее вопрос. Этого следовало ожидать – просчет. Что он ей может сказать? Что это он был тем пареньком, что сейчас мертв, валяется в гробу, а дух бродит среди прочих предков ведьм? Что его брат, мать и он сам виновны в его смерти? Нет. Не время для этой правды, истины, что рвется с губ, но временит, выжидает настороженно, принюхиваясь к образовавшейся ситуации – сейчас ей поможет только половина правды, завуалированной, недоговоренной. Может, она не поверит, но он о ней беспокоится. И чувство вечного падения, притихшее под эффектом красивых слов и действии, возобновляется вновь, порождая в нем стойкое желание притормозить, остановить машину на темной обочине, напоить ее своей кровью насильно, но он только устало качает головой. Неизмеримое количество вопросов, которые он хочет задать ей. Только ей. Только она может знать ответ где-то в глубине себя, несмотря на то, что ненависть к нему необъятна и невероятна сильна. Он стал для нее одним из тех падших тварей, упавших и обгоревших, а теперь бесконечно корчащихся в собственной агонии от бесчисленных ожогов. И еще больше слов, которые он хочет сказать, но не решается. Ступает резко по краю, совершает необдуманные поступке в приступе нечаянно вспыхнувшего гнева или дерзкого вызова всему порочному миру, выживает и убивает, объятый до блеска черными крыльями эгоизма, но боится сказать некоторые слова, просто прячет в себе. Мир изменился, и они вместе с ним. Но стало ли от этого легче дышать?
- Я знал его. Когда-то, и совсем недолгое время, – он не знал лично его, он знал лишь того Кола Майклсона, что был им, и это правда. Частично. Тот Кол Майклсон, которого она встретила, был другим – он собирался умереть, он желал смерти, до жуткого отчаяния ненавидя себя и свою семью. Он действительно знал его – он был им. Когда-то. Значил ли тот парень для нее хоть что-то? Она до сих пор значит для его той крошечной части, что сумела уцелеть невообразимым образом.
Он кидает короткий вопросительный взгляд на нее, следя за дорогой. Странно видеть ее обессиленную, это даже… злит. Она сильная. Всегда была такой. Без этого никуда, не в этом мире, что просачивается сладким соком падубы, отравляя сердце, заставляя его черстветь, покрываться непробиваемой черной корочкой. И ее так же безжалостно отравили за одно мгновение, мимолетное, незаметное, попытались сломать, точно имели на это право. Руки сжимаются крепче на руле.
- Если ты хочешь задавать мне вопросы до самого Нового Орлеана, то тебе понадобятся силы, не считаешь? Все еще не хочешь выпить моей крови? – спрашивает, хотя ответов не ждет. На щеке след от ее пощечины отпечатался несколькими кровавыми мазками, но ощущение удара все еще врезается в память, повторяя его снова и снова. Лучше было, когда она посылала прямо в его сердце стрелы, стреляла деревянными пулями, причиняя невыносимую физическую боль, что вытесняла ту, моральную, что засела у него в голове, прочно укрепившись и запустив свои корни глубоко, пленяя его, завораживая, мучая раз за разом. Еще и еще. Ее пощечина усиливала ее, и это тоже порождало крохотные зачатки злобы, но не на нее, а на себя.

+1

8

i've been travelling for some time
and i've yet to
see another face like yours
if we're all just living for nothing
somehow you are my something

alex hepburn — under

          Это не то, о чём ты подумал. Умирать _ погибать рядом с тобой - совершенно другое. Это не простое растворение ледяной души в пространстве, именуемым потусторонним миром. Это что-то большее, что заставляет заряды электрического тока пройтись по всем клеткам, накаляя их до предела, чтобы затем с горящими от страсти и ненависти одновременно глазами выбросить на волю [прямо в твои руки] собственную душу. Отдаваться без остатка, до самой маленькой капли, которую я расходую на тяжелые прерывистые вздохи, подпитывавшие твоё самолюбие. Погибать рядом с тобой - это что-то большее, что я способна себе позволить. Как видеть падающую звезду среди пустого чёрного неба, загоревшегося внезапно от одной только упавшей на сырую землю спички. Погибать в тебе - это значит что-то большее, не так ли? Теряя рассудок [последние частички реальности, за которые я ещё могу хвататься // которые ещё как-то помогают мне жить _ выживать, на манер собственной матери], я хочу видеть твоё лицо прежде, чем мои глаза закроются навсегда. Я хочу чувствовать каждое мгновение, как умираю в тебе, чтобы ты пропитался насквозь этим едким чувством, чтобы я в конце концов отомстила за причинённые себе когда-то страдания таким образом. Жестокий? Вряд ли. Я вообще не знаю, с чем это можно сравнить. Знаю одно: я хочу. Хочу этого, невзирая ни на что. Ни на какую боль, поселившуюся ядовитым ростком в груди, впиваясь своими шипами в едва бьющееся сердце. Невзирая ни на какие принципы, которые подсказывают мне диким _ смертельным воплем держаться от тебя подальше. Но... ты что-то. Что-то большее, за что я должна хвататься и с кем обязана идти оставшийся десяток лет // или пятнадцать минут своей жизни. Ты останешься [остаёшься] в моей жизни, и я понимаю, что бессмысленно просить тебя убраться. Нет, не из неё. А из моей головы. Мне нет смысла просить _ умолять тебя сделать это, потому что ты прочно образовался в сознании, завладел рассудком, одурманивая и сводя с ума. Убегая от тебя, я чувствую лишь ледяные прикосновения на собственных плечах и адский смех прямо на самое ухо. Мне не убежать, правда? Никогда от тебя не убежать, потому что ты вечный. Ты будешь преследовать, где бы я ни была. Моё сердце будет биться быстрее, когда ты будешь оказываться рядом, сдавливая горло и перекрывая последний поток кислорода. Моё сердце будет разрываться на кусочки в своей  золотой клетке, потому что ко мне возвращается то самое незримое чувство. Я вновь ощущаю себя ж и в о й . По-настоящему живой, без признаков чужой жизни, которой мне приходилось жить из-за чужого тела. Без ощущений всё таких же чужих прикосновений и ядовито-розовой плёнки, коей поддёрнуты глаза, что оказалась совершенно не принадлежащими мне. Мне настоящей. Но внешний облик уходит далеко на последний план, когда на пути к душе не стоит совершенно ничего [уже ничего]. Ты протягиваешь руку, забираешь, навсегда присваиваешь себе то, что осталось у меня. Единственное от меня настоящей, что я пыталась сохранить, отчаянно _ безумно пряча от окружающих глаз. Единственное, что не позволяло мне проломиться под тяжелыми стальными балками чужой реальности, рук, глаз и порой даже чувств. Я снимаю с себя оболочку, почему-то так сильно приевшуюся мне в последнее время из-за одного человека. Но теперь всё кончено. Я ставлю точку во всём этом безумие _ фарсе. Я опускаю занавес, уходя во мрак, крепко сжимая твою руку. Веди меня. Веди, куда считаешь нужным. Мне больше нечего терять, не за что хвататься, а ты можешь показать мне тьму с другой стороны. С той, о которой я когда-то благополучно забыла, прикрывая глаза и отдавая себя на растерзание потусторонним силам и яркому пылающему пламени, не оставляющему от меня ничего, и даже пепел сожжённого дотла тела развеялся по ветру, умирая вместе со мной // вместе с моей человечностью // вместе со всякими моими чувствами.

        Я выбираюсь. Я хочу снова стать тем монстром, которым когда-то была. Не для кого больше быть хорошей. Не для кого улыбаться. Некого любить.

        Мы разбиваемся. Мы вновь помогаем друг другу подняться. Но потом... потом мы снова разбиваемся о могучие скалы, потому что никто более не подаст нам руки. Никто больше не спасёт нас, кроме друг друга. И я горю. Горю с тобой, пожирая вместе всех наших демонов, укрываясь от них и увлекая тебя за собой. Не знаю, какого черта я это делаю, шатаясь на остром кончике острого лезвия, но понимаю, что теперь без этого никуда. Вдыхай-вдыхай в меня новую жизнь. Вдыхай в меня прошлого монстра, от которого я, как думала, избавилась, стоило только вернуться на поверхность сырой и грешной земли // стоило только ступить на неё под лучами уходящего солнца и тут же испариться в толпе ночного бара с крепким кофе, окрасившим стенки белоснежной маленькой чашечки. Громкий звук - падающий и разбивающийся вдребезги фарфор - всё, что я слышу. Остальные звуки испаряются, отходят далеко на самый последний план. Только грохот битого стекла и разливающаяся тёмная жидкость под ногами заполонили моё сознание. И тогда я больше не чувствовала ни его рук в полумраке. Больше не чувствовала пронизывающей боли от попытки жестокого укуса. Больше не чувствовала холодное оружие с сильной отдачей, бьющее прямиком по грудной клетке и разрывающей чужую плоть. Я пыталась войти в эту жизнь, защищать себя, выживать, как делала моя мать. Но я ненавидела её. Эту чертову жизнь, которую не поворачивался язык так назвать. Хотела сбежать, чтобы освободиться. Хотела прыгнуть и улететь над бушующим бирюзовым морем, пеной приливающим к берегам _ скалам и разбиваясь о них в попытке [безнадежной и жалкой] выбраться. Мир медленно осыпался вокруг меня осколками льда, таял, а я ничего не могла сделать, не имея ни малейшего желания хвататься за него и вытаскивать в первую очередь свою жизнь, которую я так ненавижу.

        Он всё меняет.
        Он смотрит мне в глаза, и почему-то вселенная перестаёт рушиться. Она замирает.
Вокруг нас нет ничего, кроме медленно вздымающихся каждые три секунды ресниц, устремленные взглядами потерянных койотов друг на друга. Сказал бы он мне тогда - чего мы ищем? Я бы, может, даже осталась в Новом Орлеане больше, чем на одну ночь. Я говорила " - не хочу, слышишь, не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась!" мне слишком мало её одной, я не смогу дальше жить и не дышать тобой _ им. Не смогу просыпаться каждое утро, зная, что где-то там в другой стороне по направлению на восток есть человек, вдыхающий в меня жизнь, похожий на меня своей проблемой и заставляющий чувствовать всё по иному. Не так, как было раньше. Не так, как я прикасалась к вещам, не имея с ними при этом и малейшего телесного контакта, а наоборот - ловя себя на мысли, что трогает _ живёт _ дышит именно она [эта молоденькая девчонка], но никак не я. Руки _ прикосновения Калеба это меняли. Меняли всё вокруг. Я переставала слышать демонов, когда смотрела в зеркало, переставала быть тем самым демоном, что вырвался наружу лишь необъятным облачком серого дыма, так отчаянно желающего найти приют хоть в чьём-нибудь теле. Я была человеком. Простым человеком, чья жизнь не имела особых красок, но преобразовалась вместе с этой ярко горящей тремя цветами неоновой вывеской и ядовитого оттенка красками, что скользили на кисточке изящными витиеватыми линиями по всему моему телу, оставляя след мастера. Прикасаюсь к ним - неловко _ невесомо _ двумя пальцами - обжигаюсь. Всё ещё помнит тело то, что давно пора было бы по факту забыть, но какая-то часть глубоко внутри [кажется, даже глубже самого сердца] отказывается стирать одну удивительную ночь из моих воспоминаний, с моего тела. И только с ними почему-то я уверена, что это была именно моя ночь после воскрешения, именно я чувствовала всё своим телом _ сердцем - не её. Со временем это чувство усиливалось. Она умирала. Я выживала. Всё верно. Всё так, как должно было быть. Этой девочки с невинными глазами, полными надежды и сладостных мечтаний, больше нет. Я убиваю её, чтобы занять своё (не)заслуженное место. Может быть, мне нет прощения, но становится совершенно плевать на целый мир, потому что я... я снова умираю // снова убегаю от проблем.

         Большая девочка перестаёт плакать, даже если её сердце разбито на миллионы осколков, которые собрать уже невозможно.
         Большая девочка перестаёт плакать, потому что в его глазах всегда была сильным воином, способным с одной жалкой человеческой жизнью противостоять даже такому древнему чудовищу.
         Большая девочка уже не плачет. Слёзы давно высохли в уголках её покрасневших глаз.

          Ты думаешь, что я всё та же? Ты хочешь меня такой видеть. Придумал себе непонятный образ, под описание которого я совершенно не подхожу. Мне не за чем больше быть для кого-то лучшей. Он умер. Умерли и мои чувства. Сгорел оставшийся - последний уголёк моей искренности, моей человечности, а на земле становится на одного дьявола больше. Мы с тобой возьмёмся за руки и посмеёмся, глядя на залитое кровью небо и медленно сползающий _ умирающий диск солнца, чтобы затем утонуть в темноте. Это наш дом, наша жизнь, наши демоны, от которых нам не избавиться. Может быть, я пойду на этот отчаянный _ безумный шаг только ради того, чтобы избавить себя от разрывающей изнутри боли, но ты не позволишь. Ты не разрешишь мне вновь погубить себя, ведь, кажется, специально вытаскиваешь из всего этого дерьма. Увозишь как можно дальше в попытке заглушить то, что так рьяно ноет, что так до пульсации болит.

          Ты не оставишь меня. Я знаю. Никогда. Но если я попрошу отпустить, что тогда? Впрочем, какая разница, ведь ты и так сам прекрасно знаешь, что я попрошу лишь удержать рядом.
             Попрошу, как в ту яркую ночь, правда, Калеб? Ты можешь лгать мне прямо в лицо - на большее ты не способен, но ты забываешь об одной вещи - я слишком наблюдательная. И, быть может, сейчас я отчасти сломлена _ подавлена, не имея ни малейшего желания выбраться наружу, от меня не убежит тот момент, что я вижу тот же блеск в твоих глазах и начинаю вместе с этим ненавидеть себя за то, что не заметила его раньше. Когда встретила тебя в лесу, желая убить единственного человека, который помог мне научиться жить с этим тяжелым бременем. Я не сказала Калебу тогда "спасибо", не скажу его и сейчас Колу, пока он не признается, или пока я не выбью из него это признание.
— Ты врёшь, — без проскальзывающей в голосе нотки истерики, без дрожи, без каких-либо эмоций в принципе, будто превратилась в каменное изваяние, не имеющее ни малейшего желания существовать в окружении назойливых людей. — Ты всегда врёшь, Кол, — это становится твоей привычкой, которая, видимо, так прочно приелась и которую почему-то у меня получается вытаскивать наружу. Твоя ложь может быть красивой, завуалированной, но она никогда не убежит от меня. н и к о г д а . Обманывай сколько хочешь, кого хочешь, как хочешь - это неважно. Я достану тебя отовсюду, потому что всегда любила смотреть только тебе в глаза, начинающее в течение пяти секунд метаться, кидая взгляды на всё, что попадается, а затем, как по хлопку с желанием, возвращалась маска того обольстителя, убивающего своим шармом сотни девушек. Не меня. Тебе никогда не сломить меня, Кол. И то, почему я сейчас чувствую себя настолько слабой и ничтожной, укладывая голову на мягкое сиденье и устремляя притупленный потерянный взгляд в пустой верх машины, не твоя заслуга. Заслуга моей жизни, моих чувств, моей злости. И чем дальше ты увозишь меня от Мистик Фоллс, тем легче мне становится дышать. Я могу даже улыбнуться, переставая чувствовать остро-колющую боль в боку, медленно, но верно, сходящую на нет.
— Ты же знаешь, что обмен кровью - это довольно-таки интимный процесс? — к чему угнетающая обстановка, к чему очередные скандалы, к чему? Я закрываю на прошлое глаза, я закрываю свои чувства на замок, как это делает из раза в раз моя мать. Выбираюсь на поверхность, карабкаясь по этим бесконечно уносящим ввысь - к облакам - скалам, держась из последних сил и убивая человеческую Надю в себе. Тебе же она не нравится, правда? Ты не любишь тех, кто пошёл по пути вечных страданий, терпя их на себе, но не ломаясь, как игрушка, окончательно? Хотя, может, я могу и ошибаться, но уже плевать. Мы вспомним прошлое, мы вспомним то, что от нас ушло три века назад.
— Да и к тому же, если ты дашь мне свою кровь, то я попытаюсь, скорее всего, обязательно убить себя, чтобы снова стать вампиром. Ты действительно этого хочешь? Кажется, я смотрю через зеркало заднего вида в отражение твоих глаз и вижу совершенно другое. Впрочем, может, я ошибаюсь? Может, тебе просто на всё плевать, как раньше? Но почему-то хочется верить в иное.

Это ты хочешь поговорить, Кол, а я из твоей лжи нашла ответы на все свои вопросы, — тяжесть с груди падает, говорить становится легче, а осадок от боли медленно заглушается чем-то... чем-то безразличным, на что я лишь закрываю глаза, собираясь погрузиться в сон, чего мне так не хватало в последнее время, но прежде, чем сделать это, голова как-то

http://66.media.tumblr.com/4b0b366fd2b666f3ce6984cf58cc082a/tumblr_n7d6jv6DzF1qdpkdoo6_250.gif

на автомате поворачивается, глаза скользят по силуэту Майклсона, подбираясь к той части лица, которая видна во мраке лучше всего.
— И да, я ненавижу тебя, — сказанные _ сорванные слова больше не в обиду, не с желанием задеть и разжечь пламя войны, скорее с каким-то двойным смыслом, затаившимся в лёгкой призрачной улыбке одними уголками губ. Я ненавижу то, что встретилась с тобой. Столкнулась лицом к лицу. Ненавижу то, что пропустила в сознание, позволив завладеть им. Ненавижу всё, что делает меня слабой из-за твоей жестокости. Но это что-то не даёт мне спокойно жить // спокойно спать. Однажды я найду ответ на этот вопрос. Найду его в тебе. Со временем, Кол. Всё придёт к нам со временем, и тогда мы уже будем решать, как с этим поступить.

+1

9

your heart is full of broken dreams, just a fading memory
and everything's gone, but the pain carries on
lost in the rain again... when will it ever end?
the arms of relief seem so out of reach
but I... I am here...

Невероятно тяжело падать, погружаться в бесконечную, необъятную темноту мгновение за мгновением, наблюдая за тем, как последние яркие, золотистые лучи солнца, тепла, мимолетного и эфемерного чувства счастья растекаются по небу отчаянным отголоском безмолвного крика и уничтожаются безразмерным ночным кошмаром, настигающим и хватающим сзади за плечи, разрушая осколки того, что еще называлось душой, благими побуждениями, ввергая в ненасытный голод, ненависть и злость, которым не будет конца ни в одном из веков. Невероятно тяжело видеть собственное будущее в алом зареве заката, медленно высасывающего сочные краски и насыщенные оттенки мира, сгущая наступающую темноту, выжимая все до остатка, оставляя лишь пустоту, лишь пустоту и мрак, злобно хохочущий вдалеке на противоположном краю ледяного поля истерическим смехом, прокрадывающемся в самые глубины души, стирая в них всякое желание стремиться к чему-то большему, указывая только на тот путь, что есть, путь, что уводит в никуда. Одно он знает точно – во всей этой темноте, во всем этом мраке он может схватиться за семью, за тех немногих, кто закатит глаза, устало выдохнет, невыносимо раздражаясь и складывая руки на груди, но потом, все равно, несмотря на все, протянут их ему и вытащат за шкирку на день, другой, или даже год, который покажется мигом по сравнению с ожидающей его вечностью, но они не поймут ничего из того, что он испытывает просто по одной невесомой причине – он о своей боли никому не расскажет. Она знает. Только один человек, возраст которого более пяти веков, человек, бывший некогда бессмертным. Странное ощущение, необычное, пропитавшее его мысли, вывернув их наизнанку – ее не хочется кусать, несмотря на то, что соблазнительный аромат ее крови просочился в каждую мельчайшую щель в машине, пробрался в его разум и оккупировался там, протяжно взывая к его невыносимой жажде, вновь ставшей неотъемлемой частью его самого, ее не хочется кусать, несмотря на то, что он чувствовал свой голод до малейших миллиметров своего тела, напрягающегося каждый раз, когда он чуял и слышал биение живого сердца рядом с собой. Ему хочется ее защитить. Тысячу лет он ходил по миру, безуспешно разыскивая то, что было потеряно уже очень давно, и не было ни единого тонкого, затерявшегося в темных углах и мертвых улочках шанса найти это что-то – часть себя, часть, которая умерла, покинув его душу, улетучившись в просторные мрачные залы Тартара, оставив его наедине с самим собой, и всю эту тысячу лет он винил за это свою семью, мать и отца, братьев и сестру, мир, всех, кроме себя самого. Однако его вина все же была – она отпечаталась чуть ли не на его лбу, оставив глубокий шрам, рассекающий все его лицо, невидимый, словно его нет, но он знает, что он есть, что его видят все, кому приходится вглядеться в него, проникнуть на одну крошечную минуту в его жизнь – он виноват в потере собственной человечности, и ему не жаль, ему не хочется возвращать ее, чтобы почувствовать затем, как все новые и новые демоны вторгаются в его маленький мирок, что и без того переполнен этими тварями, от коих нет избавления. Он не спасется от них никогда, так почему он не должен испытывать жестокость, ставшую его вторым именем? Он закрывает глаза, тысячу раз испытывая боль, которая никогда не приедается, никогда не кажется потрепанной и постаревшей, эта боль просто крепнет и становится сильнее, обретает могущество, заставляя его падать оземь, возвращаться к тому лесу, к тому дереву, что осталось в памяти как временное спасение, как мимолетный… нет, не кусочек счастья, а мимолетный отрывок долгожданного осознания того, что он натворил и кем он был, если не для мира, то для нее, или для себя… Он разрушил самого себя. Он погиб и возродился монстром, которым не переставал быть ни разу. Только та ночь в том клубе, когда на какой-то миг он был самим собой, не вампиром и не колдуном, не Майклсоном, первородным психопатом, от беспорядочных выходок которого шарахается даже его семья, осторожно поглядывая на него, даже тогда, когда они просто приходят поговорить, даже тогда, когда он вроде бы кажется дружелюбным, открытым хотя бы для какой-то части тепла, которое он может получить от них. Только та ночь в клубе и оставила на нем неизгладимый шрам, который он, в отличие от всех прочих, многочисленных и беспощадных, прячет где-то в себе, чтобы никто его не увидел, не прознал о том, что и у него было что-то, чем он дорожит, хранит, бережет, лелея безответную мечту о том, что когда-нибудь… да, когда-нибудь, он вернет себе что-нибудь из тех небольших часов, протекших так незаметно и быстро. Каково же его удивление было тогда, когда увидел ее в том лесу – ее лицо, перекошенное черной беспросветной злобой и ненавистью, ядом растекшиеся по его венам, обозлившие его на первые секунды и заставившие его спросить себя, едва ли не давя в себе гневный рык: «За что? Почему?», а потом ярость, всколыхнувшая его эмоции, расплескавшаяся по радужкам глаз и по пальцам, сжавшим ее горло, ушла, растворилась в тишине, ушла, когда он все вспомнил. Для нее он оказался погибелью, чистым разрушением, тьмой, дьяволом в физическом воплощении, явившемся из глубин далекого прошлого. Нет, он ничего не сделал бы ей, не убил бы, не нанес бы раны по своему желанию, да и ту, ненароком полученную ей от его удара, он бережно залечил. Он бы не стер ее воспоминания, ведь знал, что она справится, со всем справится. Неважно, сколько токсичной ненависти она питает к нему. Он всегда будет рядом, чтобы оказаться где-то поблизости, когда потребуется помощь. Необъяснимая зависимость – вот во что это превращается постепенно, шаг за шагом, мягким и тихим, непонятным, находящимся в тени, но когда оборачиваешься, принимаешь это спокойно, не с равнодушием, а с отстраненным беспокойством, с вопросами о том, что будет, если подчиниться, а затем… принимаешь, откинув прочь все ненужные пустяки вроде прошлого, что морочит голову, бередя старые рубцы на сердце, не давая позабыть о них. Он боится, но даже самому сильному страху наступает время, когда нужно уйти с дороги и перестать мешать, что и происходит.
i will carry you through it all, i won't leave you, i will catch you
when you feel like letting go, ‘cause you're not, you're not alone.

Все разбивается. Снова и снова. И осколки битого стекла _ зеркала несутся по вымощенному чистыми, гладкими кирпичами дорожке, издавая чистый звон рвущейся на части надежды, что все наладится, придет со временем в порядок, собравшись с силами и откинув от себя демонов, что лезли из всех ближайших трещин, протягивая к нему длинные белые когтистые пальцы, худощавые и тонкие, белесые, обесточившиеся, утратившие жизнь, или угольно-черные, покрытые гниющими, разлагающимися ожогами, что все еще краснеют, пылая. Ничто не имеет окончания, и он об этом знает – он осознает это ночь за ночью, век за веком, и редко что меняется, только мир вокруг сменяет свои декорации, становясь ярче, красивее, оттачивая свое великолепие до небывалых масштабов, но внутри оставаясь все таким же гнилым, горьким, испортившимся полностью. Он смотрит на нее, ведь она видит его ложь, видит, потому что, он не находит в себе сил лгать ей, и нет, он не всегда лжет – не ей, ведь почему-то он старается либо говорить правду, либо умолчать о ее части, приберегая остроту до необходимого момента. Глядя на нее, он спрашивает о том, куда каждый раз девается тот монстр, что является его сутью, ведь все уходит в никуда, хотя он все так же улыбается, говорит насмешливо, пытается шутить – нет, это не маска, лишь расплывчатая тень ее, растрепанная, едва прикрывающая то, что он бы желал пока придержать у себя. Столько слов. Столько эмоции. И отчего-то, по совершенно безумной неизвестной причине, падение становится единственным шансом на спасение. Она говорит, что он лжет. Он отрывисто смеется. Качает головой. Хотелось бы все рассказать, обо всем, о том, что он ничего не забыл, и неважно, что она его ненавидит, но все разбивается с ее словами, и он только пожимает плечами. Перед ним дорога уходит в никуда, темная, покрытая ночной осенней изморозью – они покинули город их смертей, хранивший в себе столько боли, столько отчаяния, но еще больше этого добра засело в их сердцах, холодно, флегматично раскидывая ядовитое древо, заплетающееся своими ветвями в мыслях, путая их, вороша ненасытно, без зазрения совести. Не надо сетовать. Не надо жалеть. Ни о чем. Все в прошлом, а все, что у них осталось, это они сами, но не получается, верно? Воспоминания, острые, едкие, как серная кислота, съедают все, сминают неподатливый крепкий металл, покрытый ржавчиной, разъедают основы фундамента, и вот еще немного, и они упадут – так каждый думает, но все, что остается, это вставать. У него никогда не получится окончательно упасть – он может полететь в пропасть гнева и страха, ненависти и безумия, но до самого дна он никогда не долетит, ведь бездонная яма пороков действительно бездонна. От демонов нет спасения, и он давно потерял надежду на то, что они отвернутся от него, он устал ожидать очередного мига, когда они отступят, замолкнут, перестав выть, кричать и визжать, напоминая ему о том, что он и сам не может позабыть, он устает бороться с каждым новым ударом и опускает руки, только смеясь новым мукам – он их приветствует и принимает всех – о, нет, он не мученик, но это лучше, чем если бы он отключил свои чувства, доказав всему миру свою слабость. Кол Майклсон сдался – нет, нет, нет, никто не услышит таких сладких для себя слов, прело отдающих привкусом триумфа. Гордость – это все, верно? Гордость, эгоизм, жестокость – три слова, три демона, особо сильные, слившиеся с ним воедино. Не это ли поражение – стать для себя самого демоном? Несомненно, это оно. Ему больно, пусть все так и остается. Его ломает на части, пусть. Он выдерживал всегда, выдержит опять. А она? Он верит, что и она не падет. Удержится на плаву, даже тогда, когда мир будет крушиться и рассыпаться на части в багровом пламени, сжирающем его, в потоках раскаленной лавы – нет, она выдержит. Почему-то он уверен. Может потому, что не даст ей этого сделать. Он держится за нее – хочет ей помочь. Защитить. Уберечь. Он не знает, получится ли это у него, не знает, как именно, но он постарается вне зависимости от того, примет ли она его участие или нет…
Он все еще чувствует себя живым рядом с ней.

- И в чем же заключается моя ложь? Я действительно знал того, кого ты встретила тогда. Калеб. Я «был» им, когда моя мать вселила мою душу в его тело. Я «был» им, когда мой брат Финн убил меня ровно через пять дней после нашей встречи. И я больше не он. Но Калеб жив, если тебе интересно, – говорить слова, неряшливо, урывками проматывающиеся у него перед глазами, сложно, но они вылетают сами собой, с легкой хрипотцой, точно в его горле что-то скреблось и царапалось. Лгать ей сложно, а говорить правду еще сложнее. Тем более, сейчас, тогда, когда ей в любую секунду может стать хуже, несмотря на внешнюю браваду, несмотря на дерзость и желание подловить его на лжи или чем-то еще – неважно. Жаль, что исцеляться не желает. Жаль, что он не может заставить.
Не надо смотреть в темноту, не надо вглядываться в шепчущие тени, таящиеся в черничном мраке ночи. Не надо плакать. Слезы не для нас. Не для таких, как мы, верно?

http://savepic.ru/9665730.gif

- Мне не все равно. Не тогда, когда дело касается тебя, и нет, это не чувство вины. Если ты хочешь стать вампиром… если ты действительно веришь в то, что это тебе поможет, то валяй. Я не буду тебе мешать, так как не вижу плюсов смертной жизни, но с другой стороны – боль, жажда, усиленные чувства, сила. Ты этого хочешь? Или ты хочешь просто отключить чувства? – смотрит на нее, пристально, еще на несколько секунд, затем отворачивается, мягко пожимая плечами, мягко улыбаясь ее последним словам, произнесенным с другим оттенком, просачивающимся в него без трехвековой злобы, напитанной временем ядом и жаждой отмщения. - Знаешь, а мне ведь тяжело тебе лгать. Не потому, что ты видишь меня насквозь, а потому, что я этого не хочу. Ты меня будешь ненавидеть, а я… я просто буду рядом. Хотя сейчас не до разговоров, верно? Поспи, впереди долгая дорога, – впереди что-то новое, что-то, отчего на первый раз захочется сбежать, скрыться в ночи под привычными крыльями одиночества, но потом… кто знает, что будет потом. На все вопросы, быть может, найдутся ответы в сумрачной тиши, и их рой утихнет на небольшое время. Все, что важно, все, что он знает – она будет вдали от этого города, обманчиво тихого и безмятежного, временно, но будет в безопасности.

+1

10

сорванное с языка
листьев шуршащее слово;
край моего рукава
цвета брусники и крови.
вечернего неба ожоги —
я тоже обожжена…

          Я никогда не отключала свою человечность. Удел слабых. Тех, кто прогнулся под обстоятельствами, что упали сталью на плечи, продавливая и оставляя большие синяки. Не зная выхода, не зная продолжения, не зная как быть дальше в принципе, они просто дёргают за один рычаг, после чего мир окрашивается тёмными серыми красками. Безразличие. Полное безразличие ко всем. Застывшая холодная кровь в венах больше не бурлит, подпитываясь горячей живительной человеческой кровью. Она превращается в сталь, медленно разъедающую тебя на кусочки. И, может, однажды свихнёшься, будешь бить застывшей сталью по стене, разнося себя в щепки, ведь со временем не остаётся ничего, что можно было бы вернуть // что можно было бы приобрести.  Весь этот серый мир отворачивается, плюёт на тебя, потому что ты в ответ плюёшь на него. Вы квиты, правда? Какая разница, что в твоей жизни могло быть что-то хорошее, если ты этого не ждёшь _ не надеешься? Только сталь подпитывает тебя, заставляя убивать. Снова и снова. Беспощадно. Жестоко. Забываешь в своей памяти людей - собственных жертв. Их лица больше не запоминаются, а наоборот - стираются из сознания, как какая-нибудь ненужная вещица, не имеющая особой ценности. И, если даже раньше что-то на подобие совести от разрушенной семьи _ судьбы тебя не мучило, то теперь выжжено всё насквозь, а убийства становятся твоим основным занятием - своеобразной привычкой, приевшейся глубоко к черствому и оледеневшему сердцу. Ты становишься зимой, холодом, с неприкрытой леденящей злостью в глазах. Не зная о том, что такое сожаление, лишь больше замыкаешься в себе, опуская голову, хватаясь за неё и убеждая себя, что всё правильно, всё так и должно быть. Ты будешь таить свои страхи под коркой льда, не выпуская наружу, когда от тебя потребуют чувств. Ты всё ещё будешь убивать без единого взмаха ресниц. Тебе всё ещё также отчаянно и глубоко в недрах ледяного царства захочется убежать. Не от мира, а скорее от себя самого. Я не знала и не знаю до сих пор, как жить с отключенными чувствами, но что-то мне подсказывало, что жизнь моя превратилась лишь в сырой клочок земли, застланный белым снегом где-то ближе к Северу. У меня, наверное, и не было бы в принципе этой жизни, потому что серый однообразный мир - это тьма // это та потусторонняя реальность, в которую попадают сверхъестественные создания после своей смерти. Но если те сходят там с ума, то бесчувственные просто превращаются в увядший росток, который кто-нибудь в скором времени обязательно сравняет с землёй, наступив. И всё-таки какая бы боль не просачивалась ядом в мои вены, убивая, я никогда и ни при каких обстоятельствах не стану так поступать. Справлялась пять веков, справлюсь и сейчас. Очень жаль, что ты, Майклсон, придумав себе в моём лице сильный и воинственный образ, сейчас противоречишь собственным словам.

          Я не знаю, каково это - спасать чужие судьбы, противоречить собственным принципам [хотя единичный случай и на моей практике был]. И часть меня [кажется, большая часть]буквально кричит мне не верить тебе, ни единому твоему слову, потому что всё это больше похоже на огромное скопление лжи. Какая-то замысловатая игра, затеянная по твоей собственной инициативе, видимо, просто так, от скуки. Но другая наивно видит в тебе Калеба и беспрекословно отдаётся сладким манящим словам с головой, поддаваясь на провокации, доверяя. По сути, не такой должна была быть моя реакция, когда правда всплыла наружу, причиняя лишь новую порцию боли - полнейшей безысходности и разочарования. По сути, я должна была бы вспылить, кричать что ненавижу тебя, попытаться ударить или что-то в этом роде, но... всегда всплывают эти многочисленные "но", которые в корне привыкли менять весь ход событий. Моим "но" стали чувства, осадком остающиеся и по сей день на бляшках сердца к Калебу. То ли какая-то благодарность за проведённое время и возможность показать мне жизнь с иной точки зрения, отрывая друг друга от сверхъестественной реальности. То ли это симпатия _ с влечением всё ещё так остро заставляли реагировать, потому что ещё ровно неделю после возвращения я не раз ловила себя на мысли, что меня тянет обратно, что желание вернуться и снова жить по-настоящему оказывается сильнее меня. Ведь никогда раньше подобного чувства, щемящего в левом районе груди и при этом разливающегося приятной тёплой волной, не было в моей жизни. Никогда и никто не пробирался одним взглядом так близко _ так глубоко, потому раньше это было опасно, раньше мне это было не нужно, но сейчас... сейчас уже нечего терять, сейчас можно распускаться подобно бутону весеннего цветка, а затем увядать от небрежного обращения ближе к холодной и остужающей кровь осени.


           Деревья - неопрятные сомнамбулы, в оцепенении перебирающие пряди ветвей друг друга, недосчитавшиеся птиц в обветшалых гнездах. В осиротелых обителях ветру не спрятать костей, в трещинах прелой кожи - сладкоголосых смертей. Мерзлая земля мягка и приветлива к каждой ладони, зажимающей ее кровоточащие травами раны - клубки спутанных сосудов серебрятся сединой.
          Улыбки острыми зазубринами рассекают мою грусть, но она множится, уподобляясь дождевым червям. Рыхлое сердце то покорно оседает под гнетом дождей, то пытается проломить грудную клетку.
            Октябрь натягивает струны моих мышц, и 31 тишина вдруг зазвучит сарабандой.
           А я как муравей, увязший в солнечной смоле, в ожидании неизбежной ночи, что тяжелым бархатом ляжет на мой гроб, успокоив солнечных зайчиков-плакальщиц. ц.

http://sf.uploads.ru/FLwOa.gif

          Мне до безумия хочется закрыть глаза и оказаться где-нибудь в другом месте. Где-то далеко отсюда, возможно, даже в совершенно иной реальности, которую я раньше никогда не видела. И медленно стекающая по запястью кровь [эта чертова капелька] становится бабочкой, улетающей ввысь к яркому солнцу. Все стремятся к солнцу, все хотят выжить и ощущать каждой дражайшей клеточкой своего тела его блаженное тепло, пока оно не решит спалить тебя дотла. Это уже не пасмурная осень, это что-то другое - иная реальность, в которой я всё также стою с закрытыми глазами, боясь пошевелиться, боясь проснуться, ведь знаю - потом будет больнее. Оголённые ноги обдаёт не только тихий восточный ветер, но и колышущиеся колосья, а по руке и в боку что-то щекочет, что-то согревает. И я улыбаюсь. Точнее нет, заставляю себя улыбаться.

Через силу. Через воспоминания. Потому что мне хватает только секунды, дабы раскрыть от удивления глаза и увидеть вокруг себя не то залитое солнечным светом поле, а... что-то иное, покрытое _ окутанное мраком, с раздающимися в тёмных облаках воплем воронов и где-то за спиной прерывистым стоном раненного животного.

http://24.media.tumblr.com/1a44bb2dea819e5084acac4dfdfc9b58/tumblr_n2peu68NeQ1soyh0zo7_250.gif

Вижу лишь тёмную [даже чёрную] кровь, которая окрашивает собой каждый оголённый участок своего тела.  И в эту самую секунду мне до безумия хочется проснуться, однако...

          - Я так больше не могу. У меня нет сил терпеть это, - она кричит в такой непривычной сильным женщинам манере. Она убивается, дрожащими руками потирая заполненные кровью [покрасневшие] глаза. Она отчаянно падает в бездну, не имея сил _ возможности идти дальше за ним, позволяя пронизывать себя новыми и новыми иглами. Она больше не увядающий цветок, она более, чем просто живое существо. Некогда тянущаяся к жизни девушка, которая сейчас просто потерялась на шоссе в ночное время суток, не зная дороги  д о м о й // не зная, есть ли у неё вообще этот дом. Но она продолжает требовательно смотреть ему в лицо, зная, сколько боли _ трагедии им пришлось пережить [вместе и по отдельности]. И она понимает. Понимает его одного, как никто другой. В этом чистом светлом поле не может говорить, а в залитом кровью мире слова даются ей слишком легко.
- Ты убиваешь меня. Я так уже устала от этого. Почему ты не можешь быть другим? - защищаешь? Нет, не знает, не думает, не верит. Ни единому слову рассудок не хочет верить, в отличие от сердца. Сердце наполнено чем-то не таким душещипательным _ раздирающим. Сердце ещё бьётся, тянется к нему. Не требует ответов, не требует правды, а требует простых прикосновений, залечивающих такие глубокие раны, которые однажды нанесла ей жизнь.
- Мы уезжаем? Долго нам ещё ехать? Я
д о м о й хочу, - потерпи. Просто закрой глаза и потерпи, дорогая. Твой дом уже близко. Он украшен неоновым огнями, длинными полосками фонарей вдоль узких дорог и вечной музыки, что так трепетно согревает душу. Ты просто потерпи. Всё, что тебе нужно, закрыть глаза и окунуться в свой призрачный сон // оказаться на белом _ чистом поле, залитом таким тёплым солнечным светом.

          Я мало думаю о будущем, практически никогда не позволяю этим коварным мыслям забраться глубоко в сознание. Мне хватает того, что есть сейчас, так зачем думать ещё и том, что может случиться? Будущее уже точно не окрасится яркими красками, будущее просто ещё больше погрязнет в той пустоте и мраке, чем есть сейчас. Может, я больше хочу подумать о прошлом? Может, это мне нравится куда больше? Может, мне просто нужно расставить необходимые над "i" точки, чтобы понять, что на самом деле между нами происходит, Кол?
— У тебя слишком мало фантазии, Кол. Крутость быть вампиром далеко не в том, чтобы отключать свою человечность и избавляться таким образом от грызущей тебя изнутри боли, а крутость в том, что у меня хотя бы был нормальный шанс надрать тебе задницу. Да, от этого я, пожалуй, точно не откажусь. Когда-нибудь, Майклсон... когда-нибудь придёт это время, я надеюсь. Ты же будешь меня ждать, милый? — губы растягиваются в насмешливой ухмылке, потому что скорее всего это был простой удачно подвернувшийся момент, чтобы разрядить обстановку. Мне больно от его поступков, но почему-то как-то мало хочется бить его, осуществлять что-то, что люди называют возмездием. Мне хочется лишь спокойствия. Заслуженного за пять веков спокойствия. И лучшим для меня было бы действительно сейчас прикрыть глаза,

http://33.media.tumblr.com/8bda2a0b8d161cdf9b8b7453e8cf5e40/tumblr_nckjp9Aq3l1s1dri7o2_250.gif

погружаясь в призрачные иллюзии царства Морфея, но что-то не даёт так просто раствориться, что-то заставляет меня чуть приподняться на локте, протянуть руку с едва дрожащими в воздухе пальцами вперёд и коснуться предплечья Кола, будто только так я могла привлечь сейчас к себе его внимание. Мне нужно знать. Мне жизненно необходимо знать, что...

— Это всё было по-настоящему? Тогда, в Новом Орлеане? Скажи мне правду, и я заткнусь на всю оставшуюся дорогу, — потому что сейчас это всё, что мне нужно знать.

+1

11

http://savepic.ru/9667325.gif hear your heartbeat, beat a frantic pace. and it's not even seven AM, you're feeling the rush of anguish settling...
you cannot help showing them in, hurry up then, or you'll fall behind and they will take control of you
and you need to heal the hurt behind your eyes...
fickle words crowding your mind

Рано или поздно наступает момент, когда хочется перестать идти по обескровленной ледяной пустоши, потерявшей вкус жизни, все ее капли, выжатые досуха и сцеженные в гнилую пропасть, когда хочется перестать выращивать в себе боль, набирающую силу с каждым моментом его вечности, когда хочется стать кем-нибудь холодным… равнодушным к колебаниям всего этого мира, всех, кто окружает его – отключить чувства – один шаг. Один шаг между тем, что он любит, безумно дорожит, бережно лелея в своем сердце, и бездонной дырой, что манит его и зовет, один шаг к поражению, один шаг в пустоту – там только такой же безграничный космос, безжизненный и отчужденный, переполненный ничем, там только вечность, высушенная и замороженная, но без чувств, без эмоции, быстро протекающих паучьим ядом по закоулкам израненного сознания. Хочется закрыть глаза и заставить все исчезнуть, но ничто не бывает так просто, а самый легкий путь зачастую оказывается наиболее жестоким и тернистым, покрытым колючими осколками грез, былых мечтании, что пали за тобой вслед в бескрайнюю темноту, и порой, кажется, что он все еще находится по ту сторону реального мира, живого мира, там, где он был неосязаемым духом, потерянной душой, вновь и вновь проходящей по покрытой жемчужно-белым туманом тропинке. Что-то пришло с ним оттуда, не пожелало остаться забытым – оно вцепилось в него, оплело черными слизкими щупальцами его сердце лишь для того, чтобы выжимать из него те крупицы света, что еще остались в нем, что-то пропитало его мысли, въелось под его кожу, и это что-то – одиночество, усилившееся в тысячу раз, набравшее силу за дни холода и серости на той стороне, слившейся с ним, одиночество, что развеивается по ветру коварно, обманчиво исчезая, а затем возвращаясь с новой силой. Яд пустоты растекается по венам, разрушая клетки, вой тишины становится невыносимым, и кажется, что уже нет сил. В нем нет человечности, есть лишь жестокость, лицемерие, эгоизм, в нем существует лишь пустота и отчаянное желание повеселиться еще немного, еще на одну минутку почувствовать себя живым, и еще на одну, и еще… так он считал – говорят, монстры не умеют чувствовать, говорят, монстры сотканы из сплошных пороков, леденящих взор безжалостностью, говорят, монстры не умеют заботиться о ком-то чужом, о ком-то постороннем, кроме самих себя, говорят, говорят… но что же он тогда чувствует? Откуда все это? Боль проникает все глубже с каждым днем, и, как он говорит себе все время, нет выхода уже никакого. Боль становится сильнее. Она обретает невиданную мощь. И каждую ночь он предпринимает отчаянные усилия сдержать ее в оковах, и порой ему удается, а порой она вырывается, ломая массивные замки и тяжелые стальные двери, железные цепи сломаны, и он один… совсем как сегодня, когда он приехал в этот город своей смерти за ней, стремясь… защитить ее и спасти? Когда она стала для него так важна, он не знает – она пришла, вторглась в его жизнь, стала маленьким кусочком света, почему-то именно она, а не кто-то другой – не его сестры, не его братья, не те малочисленные друзья, а именно та, что ненавидит его со всей болью в своей душе, именно та, кого он пытал так долго и так сильно. Каждый раз, вспоминая ее, он вспоминает и те мучительные кадры трехсотлетней давности, остававшиеся с ней на протяжении всей ее жизни, остававшиеся с ней сейчас, и он убеждает себя в том, что ему не жаль, но холодные мгновения уходят под тиканье секундной часовой стрелки, и он уже не так уверен, он сомневается. Ему жаль. Если бы он мог все исправить, он бы исправил, но он не может – он не людской мифический Бог, он не судьба, он бессмертный, что так же, как и обычные смертные, бессилен перед лицом вечности, сжимающей их всех в кулаке, и «если бы» – для него, как и для всех, всего лишь несколько простых букв, образовавших два коротких слова, лживые и милые, легкие, как одна снежинка, упавшая на лицо. Она для него последнее напоминание о том, кем он был, последняя капля, ранящая острым бритвенным лезвием, разрезая плоть на куски, и все же он тянется к ней. Неважно, сколько веков он изошел в пустой мерцающей вдали холодным блеском надежде найти хоть что-то, хоть какой-то смысл для себя, сколько он терял, черствея, покрываясь холодным льдом, пока над головой бушевал тот самый шторм событий, сжигавший его своим жаром, сколько всего он видел и сделал, что на его руках остались следы засохшей крови мириадов – да, несомненно, он чудовище, но не для нее, пусть она сама об этом и не ведает. Неважно буквально все. И прямо секунды назад он спросил ее о том, зачем именно она хочет стать вновь вампиром, не просто так – он боится того, что она отключит их, и вот уже исцеление ее раны собственной кровью не кажется ему идеальным вариантом. Он сделал бы так, если бы не прожил столько веков в незыблемых льдах, коими окружил самого себя в жадном желании ограничить доступ прочего мира к тому, что он прячет под своей смеющейся улыбкой, отравляющей все вокруг пронизывающей насмешкой и язвительным сарказмом – он свыкся со своей болью, ненавистью и безумием, он заставил их стать своей частью, приняв их, переступая через многочисленные преграды и границы, ломая правила, как чужие, так и собственные, раз за разом. Он отключил бы свои чувства, если бы желал для себя чего-то недостижимого, он бы отключил, если бы был так же слаб духом и волей, как и все остальные, кого он видит каждый день.
Усмешка окрашивает губы при каждом шаге в пучину неизвестности, и шуршащие шаги ступают бесстрашно по вековому льду, тонкому, грозящему потрескаться на тысячи трещин и рассыпаться на осколки, обещая утянуть в темные воды Стикса. Он тонет в своих чувствах, неопределенных, сумрачных и сокрытых в бесчисленных шелестящих тысячами листьев тенях, он тонет и поддается незабвенной ярости, которую он никогда не будет в силах оставить, и она его ломает, буйствуя в очередном неукротимом урагане. Что-то постоянно идет не так, но что именно он не знает. Он хочет, чтобы все было просто, но это эфемерная мечта, витающая где-то под небесами в обличье черной маленькой птицы, оглашающей своим одиноким криком пространство, рассекая его на момент, чтоб потом воцарилась вновь тишина, прерываемая звоном несущегося ветра, безустанно гонящего стада облаков по просторам земной атмосферы. Его успокаивает то, что она рядом, то, что она в безопасности, но ее слова напоминают ему о том, что он не всегда сможет следить за ней, не всегда защитит, и это неожиданно неприятно… Он никогда не чувствовал ничего подобного. До встречи с ней в лесу все было иначе. Воспоминания о той ночи в клубе грели теплыми искрящимися огоньками его душу, усмиряли безудержных демонов, творя небывалое, но та ночь для него оставалась сладкой грезой, от которой его оторвали так жестоко и беспощадно, безумной мечтой, в которую он бы хотел вернуться и жить там, замедлив время, позабыв о мире, но эти воспоминания внезапно обрели облик, воплотились в реальную историю, продолжающуюся по сей день. И он не знает, что говорить, что чувствовать. Почему-то он теряется, подыскивая необходимые ответы, но ответом ему раз за разом становится давящий холод, коим пропитана земля насквозь, подлинное доказательство того, что он в этом мире один, и никто не придет ему на помощь, он никого не позовет, никому не скажет, и в конечном итоге он действительно останется в одиночестве. Он не хочет, чтобы и ее постигла та же участь, но с этим поделать он уже ничего не может. Не хочет, чтобы она испытывала боль, такую же сильную, с которой борется сам ежечасно, но это ведь не в его силах… он ничего не может сделать. Он может только увезти ее подальше от маленького городка, что погрузил каждого своего жителя в непроходимый мрак вечных проблем и страдании, от коих нет спасения, он может только спрятать ее на достаточный срок, спрятать и попытаться дать ей то, чего у нее нет – спокойствия, жизни, нормальной и тихой, настолько, насколько ей будет нужно. Ему кажется, что если он даст слабину и отпустит ее, то тут же потеряет ее, и тут малозначителен тот факт, что она к нему питает ненависть, сравнимую силой с его яростью по отношению ко всему миру, прорастающей в нем с каждым новым ударом, выжидающей своего часа. Она не таится. Она говорит об этом открыто. И он улыбается, даже смеется – его не пугает это, его пугает то, кем она вновь может стать, если он позволит ей упасть так глубоко, как она хочет. Рядом с ней хочется улыбаться, точно они вдвоем все еще находятся в том самом обычном и посредственном ночном клубе, где в одну ночь кто-то решил устроить дискотеку, раскрашивая тела разноцветными узорчатыми полосками красок, разрезающих темноту и неоновый свет софитов. Рядом с ней все проще и одновременно сложнее, и как все это назвать он еще не придумал – что это, откуда, почему – ответы на эти вопросы так и останутся в безвестном сумраке, откуда их не вытянуть. Рядом с ней все иначе, и он точно все еще в ином мире, в этом, настоящем, а не в своем мирке, где лед и кровь давно пропитали небо и воздух, загрязнив все, окутав мягко и незаметно кровавой мглой.
- Разницы между человеком и новорожденным вампиром для такого, как я, почти нет. Но может быть я дождусь тебя… и позволю тебе излить на меня всю свою ярость. Как тогда, в лесу. Я подожду, – он не станет противиться, отвергать возмездие, коего она желает, но он сомневается, что оно принесет ей долгожданный покой. Хочется окончить все, хочется прекратить все одним движением руки, но слишком много «но».
Ее прикосновение он чувствует даже сквозь куртку, легкое, невесомое, обманчиво мягкое, и он знает, что будь в ее пальцах зажат осиновый кол, ее рука не дрогнула бы, не остановилась бы в потеплевшем воздухе, но вот ее вопрос вгоняет его на миг в тихое безмолвие – нет, он не раздумывает над ответом, ведь он и так есть, просто страшно произнести его вот так вот, но…
- Да. Все с самого начала до последней минуты. Я не знал, что это ты. Но все было правдой. И я ничего не забыл. Не могу забыть, – смотрит на нее, чтобы она поняла одно – это истина, и он не лжет, это правда, пронесенная сквозь несколько долгих месяцев, не приукрашенная, не забытая, не подвергнувшаяся изменениям, что так присущи миру. Прошло столько времени, а он не забыл. И все помнит до мельчайших деталей. - Я даже не верил, что снова встречу тебя, но видишь как все обернулось. Ты – Надя Петрова, и ты меня ненавидишь. Но я ни о чем не жалею. Только о том, что оказался для тебя врагом, но в этом я сам виноват, – он, и только он. И один вопрос мучает его – изменится ли что-нибудь там, в будущем?
sleep, sugar, let your dreams flood in
like waves of sweet fire, you're safe within.
sleep, sweetie, let your floods come rushing in
and carry you over to a new morning.

+1

12

i'm walking in this cloud
in this cloud, upon love
but still i feel this doubts
feel this doubts, about us

♪ elias - cloud
          Ты необыкновенный. Всегда им был, несмотря на толстый слой жестокости и злости. Я многого в тебе не замечала, не хотела замечать, считая это таким ненужным, таким неуместным в наших отношениях, потому что мы друг для друга не больше, чем враги, пробирающим до костей взглядом смотрящие друг на друга с диким и во многом неприкрытым желанием уничтожить _ истребить _ причинить как можно больше боли. Для тебя это всё обыденно _ банально _ типично, для меня же такая злость нечто большее, нечто нереальное и существующее за пределами допустимой реальности, в которой я когда-то жила и живу по сей день. И можно приписать на свой счёт огромное количество врагов, которые, казалось бы, вызывают подобное ощущение, но ты не просто враг. Ты всегда был нечто большим для определенной части моего внутреннего мира. Ты всегда был вселенной, вписывающей в себя витиеватыми узорами различные переплетающиеся друг с другом эмоции и чувства, нередко сносящие крышу, сводящие с ума и задевающие подушечками пальцев самые мягкие _ чувственные _ слабые струны души, созданные на подобие арфы, издающей свои божественные невозмутимо лёгкие звуки, что распространяются тёплой волной по всему телу, доводя легко возбуждаемые рецепторы до предела. Но при всём этом скоплении ты становишься ещё и дьяволом, демоном-искусителем, который подталкивает меня к глубокой пропасти, заставляя пропускать через себя острые иглы, не смея при этом издать и звука. Я чувствую это. Я вижу. Я переживаю вновь и вновь... Дьявола внутри себя. Ты медленно просачиваешься своим ядом в кровь, растекаешься по капиллярам, отчего каждой клеточкой своего тела я чувствую тебя внутри. Чувствую и ненавижу . Сводишь с ума, шагая по пропитанным собственным ядом костям. Прекрасно знаешь, как сильно я тебя ненавижу, гоняясь в тишине холодной ночи, прорываясь сквозь сумрак лишь для того, чтобы убить тебя, свести старые счёты, но что потом? Потом я буду чувствовать себя отомщённой? Что-то мне подсказывает, что кроме пустоты в моей душе не останется ничего, совершенно. Ты заполняешь мою пустоту, подпитываешь ненависть, а вместе с этим вводишь в вены что-то ещё - необычное, будоражащее, срывающее крышу, отчего так отчаянно _ безумно хочется протянуть к тебе руку вперёд с дрожащими в воздухе пальцами и прикоснуться. Чувствовать тебя. Переживать. Впускать в свой рассудок, потому что ни один человек не может жить без своих демонов в голове. Так зачем мне отделяться от окружающей массы? Я хочу, чтобы моим единственным демоном в голове был только ты один. Договорились?

          Становись тенью. Тенью моих призрачных мечт. Лети за мной, преследуй лучше так, не иначе. Потому что впервые мне становится страшно. Страшно, когда я чувствую себя прижатой к ледяному металлу со сцепленными на шее пальцами, кажущимися такими же металлическими, такими же холодными, отчего кожа на мгновение покрылась синей корочкой льда, с замёрзшими под ней снежинками. Сколько раз тело _ волосы _ всё та же шея оказывались под твоим напором, под твоей злостью и зимним холодом, заставляющим кончики пальцев судорожно неметь. Мы не остываем, не возгорается более яркое пламя между нами. Мы лишь замерзаем, умирая под снегопадом, становящимся нашим презрением к целому миру // нашей пустотой // нашими спутниками. И ты помнишь, да? Помнишь, что не раз сжимал с такой силой, что я переставала дышать. Помнишь, как горели кончики твоих пальцев под вербеной, разрываю на кусочки, а затем принося такую же боль и мне. И помнишь, конечно же, как эти самые пальцы становились чем-то большим спустя столетия, спустя века и эпохи. В них не было столько жестокости, частично требующей наслаждения и сгорающей не под огнём страсти, а скорее под холодом разочарования, стремящегося и протягивающего свои руки к этому огню. Говоришь так уверенно, что для тебя это что-то значило, какую-то самую малую часть, ставшую чем-то важным в глубине твоего мёртвого сердца, насквозь пропитанного злобой и отвращением к окружающему миру. В твоих глазах безумие. Завораживающее безумие. Ты так ждёшь очередного поспешного хода, который развалит всё когда-то построенное, но ты остановился тогда, отрывая нас вместе от всего этого жестокого мира, забывая о сверхъестественном и просто живя. Живя, чувствуя, наслаждаясь. Руки пробивались сквозь лёд, расплавляли металл и жизнь начинала постепенно окрашиваться яркими неоновыми красками, поглотившими нас с тобой воедино. Ты врываешься зимней метелью в глубину яркого пламени, разгоревшегося вокруг жизненно-важного для каждого человека органа. Ты не просто пропускаешь холод в контрасте с горячими прикосновениями, которые всё еще жгут некоторые части тела, а в основном губы, стекая то ли ядом, то ли сладким мёдом. Ты окутываешь меня своим холодом, но при этом им же пытаешься согреть. И я так сильно ненавижу тебя / свою тень / своего дьявола и хранителя в одном лице. Мне есть за что именно, мне можно, мне это нужно, потому что без ненависти моё  отношение изменится к тебе в совершенно иную сторону, а я, кажется, пока ещё к этому не готова. И снова ненавижу, выстраивая ледяную стену, ибо с ненавистью мне, зажатой между мной _ тобой _ металлической стеной и мёртвой хваткой твоих пальцев мне жить проще, удобнее, лучше. Многое хотелось бы забыть, но многое хотелось бы оставить в памяти. Всё, что связанно с тобой становится выписанными кривым почерком дрожащих руки словами на пожелтевших листьях бумаги, впитавшие в себя солёные слёзы, капли виски и выгорелые на солнце. И эти помятые жёлтые страницы всегда хранятся где-то рядом. Где-то под сердцем. Где-то, где мне больно о тебе вспоминать и где-то, где мне хочется о тебе думать.

         Это всё, что она хотела от него услышать. Теперь можно откинуть любые мысли. Теперь можно промолчать, бесшумно опускаясь на мягкое сиденье и закрывая глаза. Закрывая и утопая в иллюзии. Иллюзии другой реальности. Иллюзии её собственных надежд, её мечт, её желаний. Мир резко меняет свои краски, мир вырывает её из привычного образа жизни, мир становится тем маленьким уголком ярких красок, о котором она так мечтала. Вдох. Выдох.

здесь ободранные стены. здесь нет света, лишь один столб проникает сквозь оконные щели, а внутри играются частички пыли, напоминая о состоянии этого места. мрачного, холодного, жестокого, одинокого. давно убитого, как многое внутри души_ сердца _ разума. давно прожжённые солнцем стены и обрушенные за мгновение деревянные балки, закрывшие окно. старый дом, где умерла последняя жизнь. где пыль с наступлением сумерек ложиться на поверхность ледяного пола, впитывается и умирает, не имея возможности больше подняться.

здесь умирает всё. и здесь каким-то случайным образом оказывается она. потерявшись в пространстве, потерявшись в себе, потерявшись в чувствах.

http://s5.uploads.ru/9REUC.gif
отпускай свою человечность.
отпускай себя.
убивай последнее, что в тебе ещё дышит.
закрывай глаза, чтобы задохнуться.
умирай.

сумбурные мысли в голове _ в душе. робкие действия. неуверенные шаги. не протягивай руку - обожжёшься. кто знает, что скрыто за это спиной? но с каждой секундой биение твоего сердца всё учащается, а затем уменьшается, будто не хватает одной секунды, чтобы оно окончательно остановилось _ потерялось _ умерло. хотя куда ещё ниже пыльных деревяшек, что скрипят под ногами? куда глубже?
глотай.
глотай отчаянно свою боль. своё желание коснуться разодранных ногтями стена. глотай человечность, глотай чувства и живи лишь ненавистью, которая превращается в игла в твоих венах.
открой глаза, обернись, почувствуй, позволь прикоснуться.
посмотри на него. будь с ним. ты хочешь.  н е _ о т п у с к а й .
не убегай, будь сильным / ой  для нас двоих. лучшая идея вернуться на поле. поле боя.

а в голове только он.
кол. калеб. кол. кол. снова кол.

"- меня вечно преследуют фантомы из прошлого, и порой они имеют  плоть и кровь."

"- я хотела сказать, что мне жаль. не поцелуя, а того, что это всего лишь на одну ночь. так всегда бывает, знаешь? всё заканчивается только одной ночью, как бы сильно я этого не хотела."

"- тебя снова не будет рядом в те минуты, когда я больше всего нуждаюсь в тебе, потому что ты…кэтрин пирс, и ты всегда выбираешь только себя. "

"- ты не заслуживаешь такого соотношения, надя."

"- я всего лишь человек!"

"- я думал ты лучше, чем ты сама о себе думаешь, а оказалось, что просто та еще тупая блядь."

"- тебе, может, и было хорошо, чего я сказать не могу. прости, Майклсон, но ты явно не самый лучший мужчина в моей жизни."

"- знаешь, можно сжечь врага до пепла, убить его, растоптать, можно причинить ему столько боли, но не получить в итоге с этого ничего."

"- домой. мне нужно домой. где мой дом? отведите меня! "

"- но я ни о чем не жалею. только о том, что оказался для тебя врагом, но в этом я сам виноват," - кричит его голос, отдавая мягким приятным бархатом.

"- ладно," - п р о с н и с ь ! просыпайся, надя, иначе рискуешь навсегда потеряться в этом сне.

- хватит! оставьте меня в покое! - не отмахивайся, не кричи, не злись и не бойся. никто здесь тебя не тронет. это лишь вымышленный мир. лишь твоя иллюзия, в которой ты не умеешь читать. - почему буквы расплываются? - ты смотришь на него, пытаешься взять за руку, но вместо этого лишь пустота. больше нет ледяных рук, ледяных прикосновений, пропитанных металлов. рядом нет его. и часть тебя умирает.
- ты не настоящий? почему ты не настоящий!
- я не знаю.
- ты должен.  скажи мне. скажи мне хоть что-нибудь!
- я не знаю. я опять всё испортил. я всегда буду всё портить.

"- не подходи!" - кричит рассудок, а сердце поёт об обратном. тянется, но он растворяется, а табличка с надписью "выход" превратилась лишь в сплошной набор символов. не надо, не оставляй снова / не покидай. не надо, он не знает, как выйти из этого места. не говори, молчи. она не хочет слушать твоё "прощай". не говори, молчи. она не хочет слушать твои извинения. не говори, молчи, остановись. не говори...
НАДЯ! очнись уже.

          Я просыпаюсь от ярких фонарей, бьющих прямо в глаза. Тяжело, прерывисто дышу, пытаясь остановить стремительно бьющееся в груди сердце. Нет, это не кошмары, всё в порядке. Давай мы не будем об этом говорить? Давай просто помолчим, потому что я не хочу начинать то, что тревожит меня. Я не хочу снова оказываться в потустороннем мире, свернувшимся вокруг змеёй. Я просто не хочу этого. Там было страшно, там пот стекал по вискам, ударяясь большой каплей о пыльный пол с космической силой и затем разбиваясь, будто хрусталь, на миллионы осколков. Там был одиноко, там пахло смертью. Ею везде пахнет, когда ты рядом. Она рядом. Она преследует. Что ты пытаешься сделать? Уберечь меня от неё? Это неизбежно, если только мы оба не захотим задержаться в этом мире на оставшуюся часть вечности. Но мы же не хотим, верно?  Мы будем отрицать реальности, когда лёд в наших душах растаял, превращаясь в огонь, то самое яркое пламя, в котором от моей лёгкой руки когда-то погибали люди. А теперь я больше не слышу их криков, их мольбы. Только свой собственный, застрявший в груди и просящий помощи у всех существующих богов. Направьте меня на путь, истинный, потому что мне становится страшно, когда тает лед.
" - Беги!"
— Что? Ты что-то сказал сейчас? — так резко, будто холодной водой окатили, я снова оказываюсь в реальности, пытаясь забыть ужасающий сон, который, кажется, теперь будет преследовать меня постоянным кошмаром. Но секунды проходят, быстро вздымающаяся грудь опускается вместе с рассыпанными волосами, а мне нужно лишь мгновение, чтобы откинуть голову ещё раз назад, закрыть глаза, раствориться и выбросить за борт всё, что так болит / так ноет / так мучает. Я поднимаюсь, устремляя потерянные красные глаза на улицу за окном, а в голове снова проскальзывают воспоминания той ночи, проведённой с тобой в Новом Орлеане. И как назло они смешиваются в обрывками _ клочками ядовитого сна, окутывавшего мраком. Будто специально. Ты - мой дьявол - всё ещё играешься с моим сознанием, всё ещё заставляешь меня теряться в пёстрой длинной ленте огней, которая проносятся перед глазами, но за мгновения растворяется _ теряется, и мы останавливаемся. Останавливаемся, чтобы почувствовать свежий воздух, так резко ударяющий в нос и покрывающий сизым инеем кости. Останавливаемся, чтобы почувствовать холодный асфальт под ногами и затаить дыхание, поймав тяжелые и странные взгляды друг на друге. Я отстраняюсь первая, потому что мне это не нужно. Ничего из этого. Убеждаю себя снова и снова, но кто знает, кроме меня же самой, чего нужно этому неугомонному сердцу?
— Так, значит, тут ты живёшь, да? — выламываю пальцы, будто стесняюсь, хотя на самом деле знаю, что это лишь некий окутавший страх, с которым сложно совладать. Мне страшно находиться с тобой рядом, Кол, потому что я боюсь, что это подтолкнёт меня к чему-то большему. Впрочем, мы уже не остановимся, верно? Мы  р а з о б ь ё м с я . И разобьёмся мы в м е с т е .

+1

13

meet me on the battlefield
even on the darkest night
i will be your sword and shield your camouflage and you will be mine
echoes and the shots ring out
we may be the first to fall
heaven think it stay the same or we could change it all
meet me on the battlefield...

http://savepic.ru/9718461.gif

Не время для игр. Они находятся в каком-то подобии реального мира, его точной зеркальной копии, обагренной темно-багровой кровью серой безликой массы, сквозь плотную завесу оттенков которой не пробиваются солнечные лучи, теряясь где-то в вышине, оставляя без капли света, наедине с собственными демонами, коим нет числа, и кажется, что они только растут в количестве, когда она рядом. Он запутывается все больше и больше, кажется, он падает, но впервые ему не страшно, точно там где-то на самом дне таится нечто поразительное, то, ради чего стоит пасть, бросив все, забыв про все. Не время для страха. Они где-то вдали от всех, и ломаные звуки _ отголоски живущего города до них доносятся лохматыми отрывками сумрачного эха, прокатывающемся неслышной рябью по промерзшей земле, взметая в холодный воздух палую листву, наталкиваясь на массивные стволы деревьев и запутываясь где-то в их размашистых кронах. Они на своем поле боя, и впервые ему не хочется побеждать, не хочется причинять новую боль ей, не хочется чувствовать злость, поддаваясь ей, разрешая уничтожать себя снова и снова. Не время для неопределенности, но она пока повсюду, окутывает его сплошным туманом, ведя его по ложному следу, злорадно ухмыляясь, и все, чего хочется, это избавиться от нее, растерять последние остатки того, что держит его в полушаге от желаемого, не давая понять, чем же оно является настолько сильным, что впивается острыми шипами красивых роз прямо в сердце нещадно. Надя. Она всегда умела приковывать к себе незримыми цепями, тонкими неразрывными ниточками. Всегда умела заставить обо всем забыть. Как тогда. Как сейчас. Всего не выразить словами, ведь столько переплелось под серебром лунного света, в темноте, в тихом шепоте, шелестящем подобно тихому ночному ветру, проскальзывающему по поверхности моря мягкими прикосновениями, вызывая легкую рябь. Вплетаются в мысли ее слова, шелковый звук ее голоса въедается в них, повторяя их раз за разом, ровно до тех пор, пока он не заучивает их наизусть, каждую интонацию, каждую мимолетно пробежавшую по ним эмоцию, вырывающуюся из нее неукротимым вихрем пламени, созданного с единой целью – сжечь его до самого пепла, но он бы следовал бы за ней всегда, лишь бы слышать ее голос. Мучительная, тягучая, напряженная пытка, кромсающая нервы как нитки, воспламеняющая частично потухшую ярость – ненормальная, но до боли необходимая зависимость, и бешеные демоны рядом с ней набирают все большую силу, чуя, чувствуя, ощущая то, как он перестает сопротивляться, как бессильно опускает руки, направляясь туда, где находится она. Она – тот маячок, что ведет его из тьмы, путеводная нить, что, извиваясь, просачивается сквозь терновые заросли боли и ненависти, проливает немного капель солнечных лучей на черную землю, освещая подернутую паутинным покрывалом дорожку, но… да, она бы рассмеялась, услышав про это, но для него это не пустой звук, не очередная игрушка, с коей можно было бы позабавиться всласть, а затем бросить оземь за ненадобностью. Она внезапно ворвалась в его жизнь с той позабытой заварушкой в баре, неоновыми лучами, грохочущей музыкой. Вплелась яркими разноцветными полосками и узорами, мягко нарисованными движениями кисточки в сознание. Она пришла и осталась с той первой стрелой, принесшей и боль, и облегчение, долгожданное, но такое странное. И он идет за ней, безмолвно внимая ей – каждому ее осторожному дыханию. Она отталкивает его каждый раз, ненавидит, она злится, когда он вновь оказывается у нее на пути, но почему-то он не отступает, держится за нее, не желая отпускать, не желая ее терять в бушующем хаосе вокруг. Они на поле боя, на котором отсутствуют правила и возможные границы, на котором не будет проигравших, но и победителей не будет – они сгорят и упадут в чернеющую под ногами бездонную пропасть, они растворятся в той тьме, среди своих демонов, но пока они живут, пронзая друг друга неисчислимыми зарядами электричества. Нет, он не отключил бы свои чувства – это все то, что у него есть, это его история, пропитанная его собственной желчью и ядом, медленно разрушающим и его самого, и ее, нет, он не предаст ничего из того, что ценит в глубине своей души – самого себя, того, кем он является, таким, каким его делает боль, без прикрас, и неважно то, каким именно его видит мир, за кого его принимает… сейчас важно то, что она знает про него все. Все, что нужно. Достаточно, чтобы ранить глубоко, прямо в сердце, оказавшееся беззащитным перед ней. Еще немного, если захочешь, если того пожелаешь, Надя, еще одно движение рукой, или даже нет – одно слово, и ему станет больно как никогда. И все же он рядом с ней, не бежит, не стремится скрыться за какой-нибудь очередной маской. Не время для бегства, для шагов назад, ибо сзади лишь пустота, снежная пустошь и ветер прошлого, разрушающий все, что он только знал, до чего прикасался пальцами, что он видел – прошлое уничтожается, остается только дымом, что вьется где-то позади, напоминая о себе, а все, что имеет толику значения, все, что может быть важно – впереди. В данный момент – совсем рядом.
Хлопая шумно угольно-черными вороньими крыльями, мимо пронеслись несколько дней. Всего несколько дней, что изменили почти все, пусть это и незаметно, пусть это и осталось где-то под коркой льда, незыблемого и невозмутимого. Закрывая глаза, он на миг погружается в себя, в тени собственной души, туда, куда нет ходу больше никому… точнее, не было до этого времени. Она всегда умела видеть его насквозь. Лучше, чем кто-либо, лучше, чем те, кто провел с ним рядом тысячелетие. Ей всегда хватало небольшого количества времени для того, чтобы единственным взглядом раскромсать внешнюю кожуру, сорвать красивую, блестящую маску, надежно утаивающей от мира его чувства, и в нем всегда было место для нее, а ведь он чудовище, монстр, не созданный ни для счастья, ни для чувств, но отчаянно, из всех ничтожных остатков сил стремящийся добиться всего, в чем ему было отказано, но рядом с ней все это лишь осыпающаяся в пыль древесная труха. Он идет по тропе, черной, безжизненной, гнилой, покрытой останками тех, кого он сжег в своем безумии, иссушил в тщетной надежде выжать их них что-то и для себя, но в определенный момент он закрывает глаза… и видит себя, того, к кому и сам питает отвращение в недрах своей души, но тут же отметает эти мысли, увлекаясь пустым флером дней и ночей на недолгое время, лишь за тем, чтобы почувствовать на кончике языка горечь от собственных грехов. Ледяные пальцы сжимают последнюю надежду на избавление, но вся эта злость, гнездящаяся у него внутри, никуда не уходит, она лишь обращается против иных врагов, тех врагов, которых он избрал сам – и нет, это не семья, это не кто-то, причинивший лично ему боль, вонзив в его спину какой-то по счету острый кинжал предательства, заточенный страхом и гневом, а кто-то посторонний, кто-то, кого легко убить и легко растоптать, но от этого ему не становится легче, лишь холод простирается вдаль, захватывая все новые и новые территории. Лед вокруг не отступает, кажется, он давно проник в сердце, что равнодушно бьется. И почему-то все меняется только в то время, когда рядом она. Разрывает холод тонкими пальчиками, заглядывает с ненавистью в глаза, будя ненасытный огонь. Можно задать тысячи вопросов ей, себе, всему миру, но ни на то не найти ответов.
Они оба где-то между мирами – реальным и своим собственным. Он чувствует ее присутствие почти всегда, вне зависимости от того, где она находится в данный момент, и он знает, что всегда будет идти за ней не из-за ненависти или злости, отчаяния или одиночества, не из-за того, что это его очередной ребяческий каприз, желание, приевшееся до зубного скрежета слово «хочу», а из-за того, что так хочется, так надо. Ему не хочется быть для нее демоном, безжалостным врагом, против коего всегда необходимо держать при себе остро заточенный клинок. Ему не хочется чувствовать то, как ее ненависть пронзает его, нависает над ним неотвратимым роком. Ему не хочется ощущать в себе холод всего этого, но он принимает свою боль безмолвно, покорно, отчасти даже забавляясь вопросами о том, как долго это будет длиться, насколько далеко это зайдет, как сильно будет больно… из таких вопросов соткана его жизнь – вереница затейливых истории, прогнивших до мельчайших частиц и канувших в небытие. Его история – череда глупых терновых путей, интриг и одиночества, пропитавших все его существо, и, о да, были редкие моменты, яркие вспышки, периоды, когда жизнь мчалась мимо совершенно незаметно, уносилась, давая ему просто жить, наслаждаться тишиной, отсутствие воплей демонов, но те времена давно исчезли, рассыпались в серый могильный прах, покрывший землю под ногами. Ее руки пробудили то, что было утрачено давно, тогда, в том клубе, мягко и нежно, играючи вырисовывая на его щеке узор ярко-розовой краской, пока он восхищенно, завороженно, не веря смотрел на нее сквозь синие лучи софитов. Он жил, и он был свободен, счастлив. То время уже не вернуть, верно? Он не хочет в это верить. Нет, нет и нет. Качает головой, отмахиваясь от язвительного змеиного шипения пустоты, от замечаний собственного заскорузлого скептицизма, сотен ядовитых сомнений, по коим он ступает осторожно, стараясь не прислушиваться к их мертвому шепоту, тщетно взывающему к нему. Оборачивается назад, чтобы посмотреть на нее, чтобы отогнать от себя наступившую темноту, поймав взгляд ее темных глаз, но... она уже спит. Она стала для него так важна, необходима, но знает ли об этом она сама? И ведь это уже давно не коварная извилистая игра, не жестокая и холодная забава, и никогда ею не было. Хочется, чтобы вновь разгорелся тот огонек, теплый и живительный, разгорелся и растопил лед, оковавший все снежной коркой, хочется, чтобы больше не возвращалась растопленная ее близостью опустошенность, неизменно сопровождавшая его в течение десяти столетии.
Новый Орлеан бьет ярким светом, когда они въезжают, он приветствует их кипящей музыкой, восторженными криками опьяненных терпким виски людей и ночной жизнью, пропитывающей каждую улочку, даже самую темную и заброшенную. Этот город въелся ему в мозг, но это тот самый город, и где-то в его глубинах таится тот самый клуб. Ты же его помнишь, да?
Он с легким оттенком беспокойства смотрит на нее, подскочившую от теней, смутных фантомов и образов, приходящих в темноте, во снах, когда свет отсутствует, едва заметно проводит пальцами по воздуху, желая, но не касаясь. Улыбается в ответ на ее вопрос, кидая мимолетный взгляд на свой дом, а затем странно глядя на нее, осматривая ее с головы до ног, оценивая ее состояние. Подает ей руку, предлагая помощь, хотя знает с вероятностью до ста процентов, что она ее не примет, несмотря на то, что нет ни в его жесте разъедающего колючего яда, ни в его взгляде, направленном на нее сквозь черноту ночи, разгоняемой только светом двух фонарей вблизи. Они вновь на поле битвы, и они сгорят оба. Никто не остановится, никто не сделает предупредительный выстрел или шаг назад. Никто не скажет лишних слов и не молвит обманчивой лжи, что поблескивала бы на устах сладким миражом, обещающем умиротворение, хрупкое перемирие. Они идут по тонкому шаткому мосту, и тот раскачивается из стороны в сторону по их же воле, а под ногами бездна, в которую осыпаются ветхие доски, сгнившие под тяжестью времени. Они должны быть на разных берегах, но стоят лицом к лицу, прямо посередине, держась за рвущиеся под легкими прикосновениями пальцев веревки.
- Да. Здесь и живу. И… теперь ты знаешь, куда приходить, если захочется пострелять из арбалета в кого-нибудь, а точнее в меня. Я не буду против, – мягко улыбается, склоняя голову вбок, не сводя с нее глаз, отступая на шаг. Одно осторожное движение, неуловимое и практически неосязаемое – он переносит ее на руках прямо в дом, уносит, пряча от промерзшего осеннего воздуха, пробирающего до самих костей, пусть он и не чувствует ледяных касаний мерзлоты, ему достаточно и того, что он чувствует в глубине себя. Она чувствует холод. Держит мягко и легко, не позволяя ей сделать ненароком случайных резких движений, чтобы не повредить еще больше рану, и отпускает только в гостиной, ожидая от нее если не второй пощечины, то обидных колких слов, которые он, несомненно, стерпит, выдержит, как и всегда сглотнет. Улыбнется, ничуть не наигранно, искренне, попытается согреть ее теми мельчайшими потрескивающими искорками тепла, что сможет ей дать, что она позволит отдать, не отвергнет, не оттолкнет. Это неважно. Важно то, что до нее никто не доберется. То, что она жива.
- Если все еще не хочешь исцелиться с помощью моей крови, то дай мне хотя бы обработать раны. Второй вариант, конечно, дольше, а ты устала, так может, все же выпьешь всего один глоток? Или тебе так не нравится тот факт, что этот процесс интимен? – приподнимает брови, пытаясь легонько пошутить, но попытка так и исчезает в воздухе, во все той же гулкой протяжной тишине – дома никого, так и должно быть, ведь здесь никто не живет кроме него. Шутка – всего лишь невинная попытка прикрыть сумрачную опаску, внезапно появившуюся небольшую толику страха, очевидно провалившаяся попытка, ведь он все так же вглядывается в нее, будто бы пытаясь сказать ей все, что хочет, не решаясь, раздумывая в преддверии шага вперед. Никаких игр, никаких правил – здесь ничего этого нет. Только он и только она. Быть может, они и на поле боя, скрытой войне, о которой больше никто не знает, кроме них двоих, но конкретно сейчас это неважно. Сейчас, когда он смотрит на нее и видит только свет, который прячется глубоко в ней, как бы она его не старалась подавить и уничтожить. И все, чего он хочет, это ее безопасности. Любой ценой.

+1

14


YOU   AND   I   WE   COLLIDE
LIKE   THE   STARS   ON   THE   SUMMER
WE   CAN   SHINE   FOREVER

http://24.media.tumblr.com/7c10fac76f35b822469a945c4d2eb90c/tumblr_mmoewu0Hb51s82i6oo1_250.gif http://66.media.tumblr.com/095e3b492a5292c17981280eecc2f2c3/tumblr_n9x8mwDahe1sl5g6wo4_250.gif

            Каждый вдох сопровождается быстрым биением сердца о костную клетку. Тук-тук-тук. В три _ четыре раза быстрее обычного. Каждый выдох сопровождается ноющей оттягивающей позвонки болью, что разливается по всему телу, едва не заставляя скулить. Тук-тук-тук. Сердце вновь начинает колотиться. Сердце вновь безжалостно визжит от запёкшейся корочки тянущей боли на бляшках _ стенках, покрытых скользкой красной плёнкой с этим отвратительным металлическим привкусом. Оно уже не чёрное, как было раньше. Оно не мёртво. Оно пытается жить и хвататься за ту жизнь, хотя на деле всё получается иначе. Оно снова падает камнем вниз, снова разбивается и снова обливается кровью. Тук-тук-тук.

            Не моя реальность, не моя жизнь. Всё вновь становится таким чужим, таким ненастоящим, будто она  - Кейт – маленькая девочка, оказавшаяся в ненужное время в ненужном месте, рвётся своей давно мёртвой и потерянной для реальности душой наружу, чтобы избавиться от меня, чтобы вновь посмотреть на мир своими глазами. Глазами того ребёнка, чья жизнь оборвалась по прихоти древнего вампира. Глазами того ребёнка, который многого не постиг, многого не изведал в этой серой покрытой пеплом разбившихся судеб жизни. Сколько ещё рубцов оказалось бы на её сердце? Как много боли она ещё бы пережила и выжила бы? Она ведь только шагала навстречу этому миру. Она ведь только протягивала к нему свои дрожащие горячие пальцы, чтобы приоткрыть потёртую завесу.  Но её маленькие мирок рушится. Падая камнем вниз, разбивается об острые скалы, издавая свой последний томный вздох, что растворяется в тёмной завесе ночи. Умирает бедная девочка, чтобы впустить в себя чужую жизнь, чтобы позволить этой чужой и обреченной душе жить заново, предоставляя ей второй шанс. Второй шанс на некое подобие счастья. Должно быть, она заслуживает. Должно быть, она воспользуется им со временем, когда приноровится к новому телу. Должно быть… Но ей – погибшей от яда душе – не хочется видеть мир чужими глазами, и она отчаянно тянется обратно, в потусторонний мир, где жизнь казалась не больше, чем завесой мрака и тьмы. Вскоре она обязательно освоится, она научится жить по новым правилам, в новом теле и с новой жизнью, которую ей подарили по доброте душевной. А пока она лишь встряхивает копной кудрявых чёрных волос, что рассыпаются по её плечам гладким шёлком, и просто смотрит на почерневшее небо, на котором ещё видны тёмно-красные пятна заката и блаженно спящие с первыми звездами облака. Позднее под этими самыми звездами она спасёт человека от смерти, а затем сама попадёт в объятия хладнокровного демона, не ставящего ни её, ни эти отголоски каких-либо зарождающихся внутрь чувств ни во что. Позднее под этими же самыми чертовыми звездами она встретится с дьяволом, тронувшим её сердце слишком глубоко, дабы желать очередной встречи. Как стрела её пронзит его грудь, с такой же болью ещё долгое время она будет отдаваться внутри её потерянной среди руин души. А ещё позже она разочаруется в людях, опуская руки и не понимая, какое место уже занимает в этой жизни. Период антагониста прошел, на сторону добра ещё не готова становиться, а лавировать между – чертовски сложно. Она закроет глаза, засыпая под звуки разлетающейся в воздухе пыли и рёв машины, и проснётся только тогда, когда яркая вспышка света ударит в глаза, заставляя вернуться на несколько месяцев назад в прошлое. К нему. К Калебу. Человек, который оказался фальшивой змеёй, скрывая за своей маской настоящего монстра, но именно этот человек впервые вдохнул в неё новую жизнь, не сравняв с землёй, а позволив жить, чего она, по-видимому, заслуживала.

в д о х н о в е н и е

я думала, что должна сохранить эту песню _ видео для какого-то другого поста, но что-то меня подтолкнуло и сказало "нет, нужно именно сюда".
но не факт, что она не засветится где-то снова ахах

            Холодный воздух сочится из лёгких, оставляя на их месте такую привычную пустоту. Непоколебимую. Разрушенную. Трещины скользят по гладкой поверхности, пропуская внутрь только мрак, только холод и боль. И сколько ещё стоит позволять демонам кричать в моей голове? Сколько ещё я должна терпеть издевательства судьбы, пока не настанет долгожданный конец? Выбирая из реальности и мира иллюзий, я выберу второй. Окунаясь в тёмно-серый мир, зеркальный от этого, он никогда не окрасится яркими красками, но здесь хотя бы не будет тех, кто так отчаянно и жестоко привык мучить израненную душу и едва не свихнувшееся сознание. Здесь нет воплей, нет острых когтей, что проходятся по струнам арфы, издавая ужасные звуки, напоминающие какофонию, где вместо изящного сплетения нот, будто белоснежным кружевом, они расходятся по швам, взывая о помощи, но вместе с этим смеясь от наслаждения. Их крики пропитаны не только болью и разочарованием, их крики пропитаны садизмом, жестокостью, злобой. Очередной возглас на ухо, и мне приходится резко повернуться, чтобы столкнуться лицом к  лицу с пустотой. И вроде я так надеялась на спокойствие в этом мире, как слышу твои шаги. Ты снова близко. Ты снова рядом. Ты снова раздираешь меня / мои нервы по швам, пуская по кровеносным сосудам ртуть и заставляя слиться с ледяными металлом. Сталью. Холодной, как зима. Как твои глаза. Как моё сердце. Тело помнит, душа помнит, кожа до сих пор горит. Я буду помнить постоянно, но никогда не смогу сказать. Что сказать? Посидеть и вспомнить былое? Посидеть и подумать, как нам жить дальше? Или проще убежать из этой иллюзии, которую я себе придумала, но даже в неё проскользнули жестокие назойливые демоны.

          А в груди всё ещё жжёт. Не ясно от чего именно. Скопление эмоций, что навалились одним большим комком на ту, что и без того прогнулась под тяжестью ранее неизвестных ей чувств. Теперь она больше не будет приходить к заброшенному _ покинутому ангелами кладбищу, чтобы оставить красные цветы на могиле Грегора, чтобы поднять голову вверх и посмотреть на парящих в небесах красных птиц, что растворялись в облаках, умирая и становясь чёрной мглой. Больше не будет просовывать нитку в иголку дрожащими руками, когда нужно их чем-то занять, нужно как-то отвлечься. Больше не будет искать глазами на этих вымерших улицах кого-то в чёрной кожаной куртке, с растрёпанными светлыми волосами и постоянным облаком сигаретного дыма вокруг. Я больше не буду вдыхать его / дышать им, находясь так далеко от Мистик Фоллс, что кислорода для жизни в принципе могло бы не быть, но я нахожу его в воспоминаниях, яркими неоновыми вспышками проносящимися в моей голове, когда поднимаю глаза на яркий желтый свет уличного фонаря, в коем мелькают картинки мартовской тёплой ночи, пропитанной атмосферой лёгкости и полного спокойствия. Дышала собой, жила ради себя, была настоящей. Не для кого-то [не для него], а только для себя, проходя, держа Калеба за руку, через тьму, чтобы мы вывели друг друга на свет. Свет, который озаряет души, становясь путеводной звездой во мгле. Свет, который остаётся с нами надолго, теплясь огоньком в груди, пока мы сами не решим его потушить. И этот свет давал мне силы карабкаться, силы жить по новым устоям, по новым правилам простого смертного человека. Тогда я отрывалась от земли, позволяя ветру играть в догонялки с душой, чтобы улыбнуться и раствориться в нём, как маленькой птице, ищущей свой дом. Она обретает его в облаках. Находит там своё счастье _ своё спасение, когда всё остальное кажется уже совершенно неважным, а враги, гоняющиеся за ней столетиями, превращаются в кого-то, кого по истине жаль и кто почему-то начинает трогать не только злобой душу, но и неясным теплом едва колотящееся сердца. Лишаешься крупицы своего счастья, однако вместе с этим приобретаешь кого-то, кто протягивает содрогнувшиеся в воздухе пальцы, прикасаясь ими к твоей душе. Не отпускай. Никогда не отпускай того, кто смог оказаться так близко.

          Снова отрываюсь от земли. Благодаря тебе. Твоим рукам и слишком горячим прикосновениям, что за секунды согревают замёрзшее тело. Я хотела что-то сказать. Сказать не такое уж и важное, но, кажется, одна из составляющих наших непонятных отношений, что перешли на планку выше, ведь опускаться, увы, некуда. Может, я должна была сказать очередную острую _ колкую фразу, чтобы задеть тебя, хотя подсознательно понимала бы – тебя невозможно в принципе чем-либо обидеть, потому что в тебе ни гроша человечности, ни капли истинных чувств. Такой мёртвый, такой холодный, такой фальшивый, но постепенно становящийся таким близким человеком, к которому тянет [неосознанно, магнитом], и при этом втаптываю угольки всех своих погасших чувств в грязь, чтобы попытаться зажить новой жизнью. Однажды ты мне её уже показал, сможешь ли снова?

« — Я ненавижу тебя,» — улыбка, потупившийся взгляд, воспоминания чего-то жестокого _ обидного, но смешиваются в приторно сладком шоколаде вместе с реальностью. Настоящей реальностью.

« — Пожалуй, я бы не отказалась сейчас засадить тебе в сердце что-нибудь острое, но пока воздержусь,» — вот так все должно было быть, такой исход событий у этой истории, однако я… я поддаюсь искушению, теряя рассудок и удивленно смотря на его умиротворенное лицо с этой хитрой лисьей улыбкой. Молчу.

http://s1.uploads.ru/Ye4dL.gif

Слова застыли на губах, растворяясь в пространстве, так и не долетая до твоего слуха. И не сразу осознаю, что тебя больше нет рядом / твоих рук [помнишь, как раньше?], а едва согретые ладони почему-то всё ещё держатся за такую же ледяную шею, скользя ниже своей дрожью по ключицам и… и всё прерывается, когда я должна перерубить росток еще в зародыше. Мне это нужно. Наверное.
— Что ты делаешь? — нервный смешок, неуверенный шаг назад и вновь обострившаяся в боку боль. Нет, не надо! Не нужно снова такого взгляда, не нужно вновь этих слов, которые воплощаются в реальность по одной твоей прихоти. Не нужно ничего. Только ответ на вопрос: «Что ты делаешь со мной?» Я должна сделать ещё шаг назад. Отойти от тебя. выстроить очередную броню, убедившись, что всё это не сон, а лишь реальность, где мы должны _ обязаны убивать друг друга снова и снова. Я должна отвернуться, собраться всю волю в кулак и выдохнуть глубоко из себя аромат твоего тела, просочившийся до самых лёгких и окутавший их в свои стальные цепи.
— Всё, что связано со словом «интимно», Майклсон, никак не может относиться к тебе. Так что нет, в твоём случае процесс интимности меня не пугает, потому что на что-то подобное ты вряд ли способен, — эти горькие _ колкие слова на манер моей матери. Эти саднящие слова, которые выплёвывают мои уста, сопровождаясь лишь ядовитыми усмешками. Моя защита. Защита от тебя, потому что если я перестану, то мы больше никогда не будем с тобой разбиваться. Мы взлетим. Мы упорхнём ввысь, сжав пальцы друг друга, а я боюсь. Боюсь новых чувств, когда старые всё ещё пытаюсь убить в себе. Я п ы т а ю с ь . И я снова предпочитаю глушить всякую боль алкоголем, которого здесь с достатком. Пальцы сжимаются на горлышке бутылки, а янтарная жидкость заполняет половину стакана, краешек которого моментально окрашивается бледным отпечатком моих губ.
— Отличный виски у вас, первородных. Лучше, чем у Сальваторе, отвечаю, — чего ты хочешь ещё, Кол? Скажи мне, быстрее! Скажи, пока я смотрю на тебя, сидя в мягком кресле, пропахшим тобой. Скажи, пока капля янтарного напитка растворяется на немного испачканной ткани джинсов, разнося по всей комнате запах алкоголя. Или… ты можешь ничего не говорить, а мы будем смотреть друг на друга оставшуюся часть ночи.

+1

15

how long can you stand the pain?
how long... how long will you hide your face?
how long will you be afraid?
are you afraid?
how long will you play this game?
how long will you fight or will you walk away?
how long will you let it burn?

http://savepic.ru/9778832.gif

Кровью и разбитым смехом вырывается воздух из мертвых легких, холодный, просквоженный пустотой, и сливается с пляшущими тенями в углах, в ядовитом веселье празднующим очередную ночь, приносящую в своей черноте крыльев свежую порцию боли, и, наверное, в этой тьме и суждено пасть на ниц, прекратив бороться, прекратив безмолвно кричать, осознавая одно – в этом мире место есть не у всех, не у него, предпочетшего ледяное существование воплощением смерти будоражащей огненной жизни. О, этот мир жесток, и он пропитался его безжалостностью за тысячу веков без надежды на избавление от разъедающей кислоты, уничтожающей все, что он еще мог назвать светлым, и да, он – тот самый монстр, у которого нет никаких прав на существование в этом мире, но который отчаянно цепляется за него, слушая свой эгоизм, свое желание жить, чувствовать, ощущать, пусть это и было отобрано давно. Он помнит ту ночь, когда впервые за долгое время, за долгие века прочувствовал жизнь во всех ее красках, проскальзывающих яркими вспышками, теряющимися в неоновом свете, он помнит ее, улыбающуюся, помнит, какое одиночество настигло, когда пришел рассвет, безжалостно рассеяв в утренних лучах искорки безумия настоящей жизни, незамутненной ненавистью и бесконечной злобой, не подернутой пылью древности и бесчисленных веков, корни коих уходят в вечность. Закрыть глаза и вспомнить. Закрыть глаза и увидеть настоящие цвета, впивающиеся в кожу мельчайшими остриями иголок, теребящие сознание неисчислимыми и недостижимыми образами, обещаниями чего-то лучшего, чего-то, что лежит за необъятным горизонтом, куда не попадает взор, куда никто не ступал. И призраки надежд вновь начинают свой собственный позабытый вальс в ворохе осенних листьев, взмывающих в ледяной воздух при каждом тяжелом шаге, ударяющемся в твердую оледеневшую землю, они вновь напоминают каждому о том, что было потеряно, что могло произойти, но не произошло, и все, что мы видим, это судорожно мерцающие картинки альтернативной вселенной, где все хорошо, где нет боли, и история жизней идет совершенно по иной колее без вездесущей боли и разрухи. Шаг. Второй. Третий. Они здесь. Где-то между небом и землей, между Адом и Раем, затерянные, заплутавшие, бродящие слепо все в том же темном лесу, грозно громоздящемся со всех сторон, не выпуская в мир, в мир, что живет, дышит и чувствует, но без них – он оказался за пределами этого мира уже очень давно, и ему больше не хочется чувствовать опустошенность, гнездящуюся у него в нутре. Ему хочется вернуться в яркие краски, откинув прочь ядовитые сомнения, расцветающие в его душе ярко-алыми волчьими ягодами, распускающимися кислотно-зелеными цветами, травящими сердце легко и изощренно, заставляя закрывать глаза и уноситься в забытье, в сон, где нет цветов, нет ничего, кроме сплошного черного цвета, пустынного пространства, навевающего тоску, но успокаивающего долгожданной тишиной. Ему хочется вернуться, и он возвращается лишь тогда, когда она рядом. Хрупкая и беззащитная в этом теле, обманчиво внешне слабая. Он помнит ее абсолютно другой, той, кем она была большую часть своей жизни. Казалось бы, ему следует забыть то, что было тогда, как и все прочее, но картинки прочно врезались в его память, остались красочными, теперь уже и болезненными воспоминаниями. Он помнит ее такой, какой она была. Вспомнил тогда, когда она назвала свое имя. И он помнит все до мельчайших подробностей, хотя хотел бы забыть, но вместо этого порой, раз за разом, всплывают новые детали, врезающиеся настойчивыми ударами меча, оставляя шрамы, испещряя ими сознание до самых его далеких уголков, потерянных на его безграничных просторах, за тысячу лет преобразившихся в космос, утратив все границы и пределы. Постепенно под каждым образом, связанным с нею, тает вековой арктический лед, крушась, падая в темные толщи океана, покрытые пеленой той черноты, что воцарилась и на небесах, но в душе все еще остается все та же жестокость, все та же ненависть, укоренившаяся в нем прочно, зацепившаяся так глубоко, что нет смысла пытаться, стараться освободиться, раздирая пальцы до крови в жалких, тщетных попытках содрать с себя эти путы, но кажется… они ослабевают, когда она рядом. Свободный вдох и выдох – ценный дар даже для монстра, коему не требуется воздух. И он хватается за нее, пытается одновременно вытащить и ее из той же самой пучины, в которую падает сам, ведь она не должна упасть, кануть в безвестность, остаться на самом дне. И снова, и снова он появляется в ее жизни вопреки логическим доводам и убеждениям, лживо твердящим о бессмысленности происходящего, но ему ли не знать, что нет бессмыслия как таковой – все в этом мире имеет некое значение, однако ему не понять, что все это значит, не найти ответов на вечные вопросы, кои только кажутся простыми. Почему она? Почему сейчас? Почему именно так? Почему, Надя? Знаешь ли ты ответы? В ответ слышится протяжный звон тишины, несущейся по промерзшей земле, покрытой темно-багровой кровью павших жертв нещадного рока, повергнувшего легионы живущих.

http://savepic.ru/9808531.gif

Ну же, проклятый вечностью первородный, где твое бессмертие, сила, скорость, где неисчислимые жертвы, чья кровь лилась на твои руки непрерывным дождем, где вся твоя власть и тщеславие, текущее с уст сладким медом? Ответь на свой собственный вопрос, или ты запутался в собственной безжалостности? Все теперь погружено во мрак, не так ли? Теперь даже для тебя весь мир подернут тьмой, липкой, как смола. Запутался, и выхода не видно. Уже давно не видно просто по одной очевидной причиной – выход исчез под обрушившимся каменным завалом, преградившим тебе путь в мир, где ты – оскорбление природы. Но путь все равно вьется, шаг за шагом, и кажется… пока только кажется, что впереди брезжит слабый луч света. Дойдешь ли? Успеешь? Возможно.

По темным коридорам вечности всегда сквозит ветер, а под темными сводами слышен холодный заунывный вой, обдающий пустотой, привычной, обыденной, морозной, совершенно равнодушной, и кажется, что все они, в особенности он застрял в нем, и теперь неустанно предпринимает провальные попытки дотянуться, добежать до спасительного выхода, который на самом деле оказывается тупиком. Он старается, но падает. Жить, как все, не выходит, ведь он прогнил, как и все бессмертные, но даже ему больно. Он не понимает, почему боль отступает тогда, когда он смотрит на нее, но именно так все и происходит, и он ищет утешение в ее злости, в ненависти, начиная принимать их как должное, как то, что он, несомненно, заслужил, принимать, как и боль, наносимую ею стрелами и кольями в том лесу, пропахшем разломанной на куски ночью и сырой осенью. Ее ненависть почти так же невыносима, мучительна, как и вербена, остро обжигавшая его пальцы и ее тело когда-то. Его же жестокость по отношению к ней давно пропала, рассеялась в веках, осталась в памяти неясной тенью, привкус которой продолжает пытать, но теперь уже его самого. Чувства. Эмоции. Их столько, и все они переплелись между собой. Как подобрать им названия, если сам не знаешь, что они собой представляют? Они пропитали все его действия, движения, слова, просочились в каждую мысль, единожды мелькавшую в его сознании безмолвным призраком, оплели все его надежды, надежно сковав их в одном желании быть где-нибудь рядом с ней. Она посмеется, непременно, примет за очередной каприз бессмертного вампира, которому быстро наскучивает то одно, то другое, и он как малолетний несмышленый ребенок забывает об игрушках, оставленных за спиной, но на этот раз все иначе, верно? Все другое, непохожее на то, что было раньше, а пальцы тем временем в очередной раз хватают воздух, не зная, куда себя деть. И вновь загорается тот самый огонь, прогоняющий полчища демонов и несущий с собой долгожданный свет, тепло, узнав которое, уже не хочется падать, опускаться и сдаваться на полпути к чему-то важному, и он отрекается от всех сомнении, забывает про гнилые и ветхие пороки, отяготившие его душу невыразимо, насмешливо улыбаясь им вслед, вслед всему, что упрямо и настойчиво сталкивает его в яму. Одного ее прикосновения достаточно, чтобы отринуть все и выдохнуть умиротворенно, чтобы по мертвым венам незримо растеклась такая необходимая ему жизнь. Одного ее взгляда достаточно, чтобы он впал в ступор, чтобы мысли застопорились, точно окаменев буквально на считанные наносекунды. Страшно признаваться, но она проникла уже слишком глубоко, а он… а он не против. Ведь потому он приехал в тот город снова, но теперь уже с определенной целью – за ней, он приехал за ней, нарушив свое же слово данное себе – не беспокоить ее, не бередить ее старые раны от его вмешательства в ее жизнь триста лет назад, не будить ее демонов, порожденных им же. Не выдержал, как и всегда, сломался через неделю. Нагло. Эгоистично с его стороны. Каприз? Наверное, но он иначе и не может. А ведь он не допускал ни единой мысли, что кто-то сумеет проникнуть в его жизнь, ворваться ураганом безумных эмоции, разметав все по сторонам за клятые дни, перевивавших его вдоль и поперек, и сметет, разрушит все защитные преграды, кои он возводил в завышенном чаянии о том, что никто не ранит его больше ни разу, не вонзит кинжал в плоть, терзая и пытая. Она смогла, и он не знает как именно.
- Делаю что? – в руках остался раскаленный след ее пальцев, невесомо соскользнувших с него, но за секунду до того, как она отступила, схваченных им на мгновение для того, чтобы ощутить их тепло. Улыбается, но не знает ответа на вопрос – он бы желал задать этот же вопрос ей, но уже нет в том нужды. С этим вопросом все путается еще сильнее, но, наверное, это неважно. Где-то в глубине себя он уже знает, осознает, принимает, но пока… он боится делать еще один шаг, получить новую рубцовую рану, что останется с ним на века, ожесточит, очерствит сердце, заставив проливать моря крови в сумасшедшей попытке унять бешенство, ярость, которые вновь начнут его снедать, но в то же время хочется сбросить с себя все оковы и вновь жить. Жить, как той ночью. Рядом с ней.
Он смеется, слыша ее слова, обидные и колкие, но, наверное, заслуженные, только вот смех невеселый, все тот же, поломанный, но непривычно мягкий, странный, впивающийся когтями в горло и вырывающийся самостоятельно, несдерживаемый его волей, порушенной сейчас ее несколькими словами, призванными ранить его и оттолкнуть. Возможно.
- Я не знаю, что я делаю, Надя. Я не ищу искупления или чего-то еще, как ты возможно можешь подумать. И не держу тебя за игрушку. Сейчас я просто хочу защитить тебя, Надя Петрова, – ее имя произносится с необычной нежностью, несмотря на все, несмотря на ее язвительность и оскорбления – неважно, неважно, все это мелочи, коим не стоит сейчас придавать значения. Он флегматично смотрит на бутылку виски в ее руках, а затем переводит взгляд на нее саму, не зная, что нужно говорить, как вести себя – тысячелетняя манера поведения, прилепившаяся к нему, разломалась, потрескалась и упала к ногам фарфоровыми осколками, оставив его одного, без защиты. Подходит ближе и приседает перед ней, сидящей в кресле. Пальцы еще горят спустя продолжительное время от прикосновении к ней, но горят приятно, тепло, отгоняя их пронзительный холод.
- Это то, что действительно для меня важно. И если бы я мог всему найти объяснение, то не было бы всех тех вопросов, которые я хотел бы задать тебе, на которые и ты не ответишь, судя по всему. Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности, – внимательно всматривается в ее лицо, скользя взглядом по ее глазам, пытаясь уловить в них хоть что-то, намек на то, что ее ненависть прекратит сыпаться на него каменно-гранитным градом, оставляющим горькое послевкусие.

+1

16

в д о х н о в е н и е

http://s9.uploads.ru/8aNs1.png
For months on end I've had my doubts
Denying every tear
I wish this would be over now

BUT I KNOW THAT I STILL NEED YOU HERE

            Ты останешься со мной навсегда, правда? Мы превращаемся в одно большое неделимое целое. Мы становимся чем-то, что невозможно разбить и порезать на кусочки. Превращаясь в сизый пепел, переплетающийся своими витиеватыми клубами снова и снова, всё крепче, будто любой следующий вдох может оказаться для нас последним и кто-то обязательно исчезнет _ испарится.  А мы больше не желаем расходиться, верно? Мы хотим находиться рядом и душить друг друга собственным дыханием, забирая остатки кислорода. Мир трещит по швам вместе с моими нервами. И кто-то теряется в окружающем дыме, выдыхая из себя мглу _ пепел _ угольки сожжённых чувств, которые ещё когда-то были внутри нас, ещё теплились, но с появлением в жизни друг друга всё разрывается, превращаясь лишь в парящие в воздухе клочки бумаги, что разносятся по ветру, а спустя какое-то время [обычно с приходом прохладной мерзкой осени] осторожно ложатся на гладкую поверхность водной глади, дабы спустя ровно день исчезнуть под напором огромных волн, гонимых ветром к скалам, чтобы разбиться и навсегда унести с собой все чувства. Похоронить их в море. В море, которое будет помнить. У него есть необычайно интересное свойство - запоминать всякую коснувшуюся его боль. И если когда-нибудь бордово-алая кровь прольётся у берегов, закрываемая пеной, то вода заберёт с собой мою боль, очищая от всяких воспоминаний. Я снова буду дышать. Я снова буду жить. Но я снова [ненавижу] окажусь лишь призраком, которого поместили по ту сторону зеркала в мир полный мрака и тьмы, который не шибко, к сожалению, отличается своими красками от реального. Тогда наступает конец всему, что имело свойство жить // у кого билось сердце // кто протягивал свои пальцы к солнцу, жадно глотая каждый лучик, пробивающий дыры в пустом и бездушном теле. Сгораем дотла. Сгораем изнутри, потому что там [ внутри нас / меня  / тебя ] нет уже совершенно ничего, что могло бы расти, могло бы развиваться и могло бы любить. Бомба замедленного действия, которая взорвётся только в тот момент, когда руки наши окажутся сцеплены в замок на шее друг друга. Никто не выживет, ведь это уже не игра. Мы предпочитаем ходить по острому лезвию в безудержном огненном танце, медленно покрывающимся острым и пробирающим до самых костей льдом, чьи осколки впиваются в души _ в сердца [мертвы и не способные на какие-либо чувства]. Нас не учили этому, Кол. Нам никогда не справиться, а поэтому мы будем тонуть, пока у моря ещё есть возможность забирать нашу боль, нашу кровь. Ты всё также продолжишь вести меня за руку сквозь завесу глубокой ночи, а мне захочется прикоснуться к тебе [слишком запретный плод, что манит], и увидеть глаза того парня, не потрёпанного жизнью, но находившегося практически на грани, который сумел выбраться благодаря лишь паре мазков мягкой кистью по скулам.

           Но почему мне так больно сейчас?
           Почему я не могу выкинуть тебя из головы?
           Почему мне хочется снова и снова находиться рядом и чувствовать, как мою ненависть подавляет что-то ещё. 
           Что-то более сильное и не до конца ясное мне.
           Почему я снова не могу дышать?
           Почему я начинаю нуждаться в тебе, стоит только тебе вновь ворваться безудержным вихрем в мою жизнь, ломая _ круша всё на своём пути только для того, чтобы я... чтобы я что? Оказалась рядом? Как ты говоришь, под защитой? Серьёзно?
           Ты сводишь меня с ума. И я не знаю, насколько это хорошо, а насколько это плохо.
           Знаю одно - это чертовски больно. Правда, периодически эта ноющая и тянущая якорем ко дну боль смешивается с чем-то приторным _ сладким, становясь не более, чем наслаждением. Кажется, мне вновь хочется чувствовать твои прикосновения. Это нормально? Нет. Этому нет логического объяснения. Нет ничего...
           А мирок продолжает рушится. Кирпичик за кирпичиком. И сердце всё кричит _ колотится. Тук-тук-тук.

          Не оставляешь мне никакого выбора, никакой возможности подумать. Вновь наседаешь, когда хочется убежать _ отгородиться _ спрятаться. Ты оказываешься за спиной, подкрадываясь бесшумно тенью на мягких лапах, чтобы затем жестоко схватить за глотку, разрывая её на кусочки, а вместе с тем нанося сокрушительный удар, который погубит всё, что ещё могло развиться _ пробудиться _ зажить - навсегда. Не замечаешь ли в себе такого недостатка, что всё живое, к чему ты притрагиваешься, погибает? Не замечаешь, что я держусь от тебя подальше только потому, что боюсь погибнуть, как все остальные? Неужели ты, черт возьми, не замечаешь, что я не верю тебе? Никогда не поверю. В моих глазах ты чудовище пострашнее моей матери, пострашнее всех, кого я когда-либо знала, и уж тем более куда хуже, чем я. Может, на моих руках за пять веков и была кровь невинных людей, правда, давно стёрлась, превратившись, по сравнению с тобой, в ничто. Не только миллионы жертв делают тебя этим самым монстром, при одном упоминании о котором сжимается до микроскопических размеров сердце, окутывая черным облаком страха. Монстром тебя делает твое отношение к жизни, застрявшие в груди осколки льда, которые однажды я уже попыталась вынуть, а вместо этого ты решил ввести в игру собственные правила, мучая, причиняя невыносимую боль, с которой приходилось сражаться до последнего. Пока бы я не сделала финальный вдох, пока бы катящаяся по виску капелька пота не разбилась бы о землю с космической силой, а тело не посинело бы от холода. Пока я ещё жила... Жила ради своей цели, ради своей семьи. По сути, все мы для неё живём, особенно ты, как бы ни отрицал сей факт, как бы тяжело не было тебе при очередных распрях _ ссорах с ними - это неважно, когда любовь берёт верх. Она всегда оказывается выше любых чувств, она всегда становится кукловодом наших эмоций, она всегда заставляет идти нас на отчаянные безумные поступки, которые приводят зачастую к плачевным последствиям. Но в первую очередь, любовь заставляет нас жить и выживать. А что бывает с теми, у кого она проходит, беспощадно разбиваясь? Как они умирают или всё ещё дышат, взвалив на грудь тяжелый груз, сдавивший лёгкие и отравляющий кровь своей сталью? Как они ходят призраками по целому миру? Как прикасаются к реальным людям, пытаясь забрать  у них такое необходимое тепло? Мертвецы, призраки, кто еще? Они разбиваются _ сгорают изнутри, становясь пустым бесчувственным сосудом, что теряет своё назначение в этом мире, теряется и сам среди не замечающей его толпы. Куда идти? Подскажите, прошу. Но однажды в их жизни появляется кто-то такими же, как у тебя, ледяными глазами, но почему-то мягкими и обжигающими прикосновениями. Но однажды в их жизни появляется кто-то, кто уводит потерянного призрака из водоворота воцарившегося вокруг зла в виде чёрного смерча кричащих _ надрывающихся демонов и вечных картинок воспоминаний о том, как любил, как чувствовал, как жил или просто пытался жить. И этот самый человек с твоими, Кол, глазами показывает новый путь в новый мир, позволяя начать жизнь с чистого листа, перестав чувствовать _ смотреть на мир глазами чужого человека.

            Ты причина, по которой я не разбилась окончательно, потеряв дважды тех, кого по-настоящему, кажется, любила.
            Ты причина, которая губит меня, душит, кидает в омут визжащих демонов, но при этом, как по волшебству, вытаскивает за шкирку,  проводя сквозь мрачный лес, защищая от ядовитых ветвей, что цепляли одежду.
            Ты причина, которая вытаскивает меня наружу, заставляет что-то снова чувствовать, но затем вновь разочаровываться, ибо в твоих глазах лишь холод, лишь ложь, лишь моя погибель. Я не готова смотреть в них снова, я не готова снова чувствовать.
            Подожди. Дай мне время, потому что мне нужно вести себя по банальным устоям фальшивой драмы, когда героиня оказывается в руках злодея, когда героиня на подсознательном уровне как-то тянется к нему [да, спустя века], но отталкивает внешне лишь потому, что не разделяет своё сердце более ни с кем, кроме самой себя. Мне положено по сценарию злиться и ненавидеть тебя, Джекса, всех, кто приложил руку к моим чувствам, кто тронул их слишком глубоко, чтобы я не могла дышать без хрипотцы в груди. Но я почему-то не героиня этого вымышленного сценария, по крайней мере, просто не хочу _ не могу _ не готова по нему следовать, ведь это - не я. Это больше в стиле Елены Гилберт - маленькой овцы, за которой тянутся трупы, желающие её спасти, но вместо этого она идёт за теми, кто убивает её _ губит, а она в ответ ненавидит их, ожидая своих долгожданных спасителей. Нет, к счастью, такой героиней я никогда не буду. Потому что я выдыхаю из лёгких весь спёртый воздух, что отдаётся очередным уколом в боку. Я делаю всё, лишь бы не смотреть на тебя, лишь бы ещё повременить с ураганом эмоций, заполняющих пошагово пустую оболочку внутри меня. Только бы не смотреть на тебя, в эти лживые глаза, что манили к себе, заставляли окунуться в омуты воспоминаний ярких картинок, изящных узоров на изгибах тел и вспышек софитов, скользящих разными цветами по лицам незнакомых друг другу людей. Интересно, что было бы, если бы эта ночь [ты, Кол] не значила для меня так много? Какая бы по счёту уже бутылка из твоего бара летела, разрезая воздух,  в тебя?

            Остатки виски скользят по глотке, обжигая, а пустой стакан, секундами ранее так крепко сжатый в руках, с треском раскалывается о паркет, нагоняя давящую тишину, рушимую только стремительно бьющимся сердцем и тяжелым дыханием, поспешно срываемым с уст. Теперь я должна смотреть в твои глаза. Я должна видеть тебя _ чувствовать, чтобы понять - очередная ложь. Ты вечно врёшь [всем и всегда]. И, конечно, сейчас твои речи хоть и могут оказаться правдой, но почему-то я хочу верить в другое. Я хочу продолжать видеть в тебе монстра, чьё сердце не просто покрыто ледяной завесой, как у Джекса, а чьё сердце навсегда мертво. Но пока я буду причинять тебе очередную боль, держа в слегка холодных пальцах твоё лицо и находясь на запредельно близком к тебе расстоянии, что даже улавливаю сбивчивое горячее дыхание, ты не слушай, не верь, не принимай слишком близко. А просто позволь мне на какое-то время думать именно так, ведь сейчас ты должен уже понимать, что с разбившимся стаканом треснула и всякая моя защита. Не так ли?
— Я не верю тебе, — голос даже не дрогнул, а пальцы на автомате чуть сильнее надавили на его скулы, будто только так есть возможность держаться и не упасть. — Я не верю ни единому твоему слову, потому что ты... ты Кол Майклсон, ты всегда и всем лжешь, делая вещи с исключительной выгодой для самого себя. Не знаю, прихоть ли это твоя очередная или очередной каприз, но это неприятно. Твои слова про защиту, про мою безопасность - бред. Я не верю им, Кол. Я никогда не поверю им, не поверю тебе. Да и к тому же, я уже не маленькая девочка и могу себя защитить. Перестань за мной бегать, перестань мучить. Пожалуйста? Мне всё больше начинает казаться, что это лишь часть какого-то твоего плана. Может, так Клаус собирается мстить Кэтрин или ещё что... я не знаю, мне плевать на их отношения, я просто... — запинаюсь, теряюсь в словах, но всё ещё не свожу пристального и такого близкого взгляда с твоих глаз. —... просто вижу в тебе чудовище и только. В своей жизни я никогда, поверь, никогда не встречала таких монстров. И где-то очень-очень глубоко в душе, отчасти на подсознательном уровне, я боюсь тебя, и если хочешь защитить, то лучше от самого себя, — а картинки трех вековой давности всё также проносятся перед глазами, пугая, задевая, заставляя вновь почувствовать жжение вербены, струящейся ядом по каждой клеточке моего тела. Мне лучше отойти. Отойти от тебя подальше, да? Я пытаюсь, правда, пытаюсь, медленно опуская руки, стараясь отвести взгляд и перестать впитывать в себя твоё горячее дыхание.

Ты становишься всем.

+1

17

and this is how it looks when I am standing on the edge.
and this is how I break apart when I finally hit the ground.
and this is how it hurts when I pretend I don't feel any pain.
and this is how I disappear when I throw myself away.

http://savepic.ru/9824984.gif

Не предвидится конца той вечности, засевшей в грудной клетке, бившейся, заменяя теплившуюся некогда жизнь в мертвом сердце, она пустила корни в каждый нерв, в каждую кровеносную жилу, проносящую холодную кровь неслышным шумом, и не предвидится конца той боли, что она приносит, ранам, которые она наносит каждый раз, при каждом движении, при каждом вдохе и выдохе, при каждом слове. Ничего не будет прежним, ничего не окажется таким простым и легким, и он это понимает с каждым шагом вперед, вынося на себе всю ту тяжесть, что преследует его неизменно веками, ту, что он не замечал до этого времени, ту, что игнорировал, предаваясь многочисленным утехам, на кои гораздо было его воображение, раз от раза переступавшее границы жестокости, даже тогда, когда казалось, что хуже он уже ничего не сможет сделать. Вся его жизнь, вся его история – вереница бесконечных падений в пропасть, как если бы он заключил пари с роком на то, как глубже он упадет, насколько далеко переступит через себя, позабыв о том, кем он был, кем является, отринув все человечное, сострадание и милосердие, отрекшись от света и канув во тьму радостно и торжественно, точно безумец, ступивший на последнюю грань, отделяющую его от истинной реальности. Глядя в глаза, глядя в ее глаза, он спрашивает себя о том, кто он для нее, кто для семьи – кем он стал и почему, во имя какой цели? Ломаные отрывки слов и разбитых предложений кроются глубоко в нем, в вихрях ледяного пламени, пожирающего все, до чего он прикасается, все, на что только падает его взор, но извлечь их тяжело, сложно, и, наверное, он не хочет, так как страшится правды, той, что ранит его в миллион раз острее и болезненнее, чем все прочее, что его окружает. Он только по привычке закрывает глаза, но, рано или поздно, и это перестанет помогать. Когда-то он был человеком, самим собой, настоящим, но у него отобрали все, и он тысячу лет корил и мать, и отца за это, глупо и безответственно восторгаясь свалившейся на него безнаказанностью, он тысячу лет винил собственных братьев за многочисленные предательства, но во всем виноват был только он, он один, и никто иной, ведь все было в его руках, но он предпочел забыть про все и стать тем, кем он стал, он сам сделал себя чудовищем. Она видит его именно таким. Он видит это, и впервые в своей жизни хочет это исправить, вернуться и прожить свою жизнь несколько иначе, чуточку правильно, но это невозможно, и ему остается только принимать себя таким, какой он есть, холодным и бесчеловечным, не имеющим ни капли света, не способный жить так, как все, и оттого мир закрывает перед ним двери, оттого он бродит где-то в отдалении, не смея приблизиться, не смея очнуться и сделать хоть что-то хорошее, переломать линию, по которой идет. На черных плитах бескрайнего плато застывает алая кровь, прямо под его ногами – кровь тех, кого он убил, и их крики все еще вьются в небесах в неумолкающем ветре, доносящем образы и видения давно забытых дней и веков. Один шаг его отделяет от чего-то важного, от чего-то, что смогло бы его вытянуть, и ведь он это чувствует, протягивает пальцы в безнадежной мечте _ желании поймать это, но оно ускользает снова и снова в тот момент, когда кажется, что оно в плену, схвачено, зажато в кулаке, но разжимая пальцы, он видит лишь сквозящую пустоту, а внутри что-то противно усмехается, шепчет, что это к лучшему, что так и надо – быть чудовищем, продолжать быть таким же. Он этого и хочет отчасти – перестать чувствовать боль, перестать искать, разыскивать в гуще сомнении, чувств, в ком-то что-то теплое, огненное, то, что помогает ему не сдаваться, а бороться, стоять, держаться, не падая, несмотря на осыпающуюся под ним поверхность, разрушающуюся на безвестное крошево, очередную кучу пыли, что развеется по неугомонному ветру и унесется в никуда, исчезнет, точно его и не существовало. Он хочет этого – стать вновь тем, кого ничто не волнует, кого не пытает собственное сознание, терзаемое легионами демонов когтями и клыками, почерневшими от крови, его крови, заставляющими его уничтожать других, он хочет забыть про все, перестать по ночам лежать и думать о том, о чем не следует думать, о том, о чем Кол Майклсон никогда бы не задумался. Так проще, так легче, так лучше для него, но время вспять не повернуть, и он застрял, он цепляется за нее, так как она единственная, кто придает ему сил поверить во что-то еще, в жизнь без злости и ненависти, в жизнь, которую они вкусили оба в том клубе, название которого давно выветрилось из памяти ненужной шелухой. Неясно будущее, оно потерто, точно ластиком, чьей-то рукой, есть только прошлое, что не дает спокойствия, есть только настоящее, что мучает прямо в данное время, сжигая до самого пепла, оставляя лишь обожженные угольки, подсвеченные темно-багровым цветом, остатком бушевавшего огня. Одно четко высвечивается, один факт вырисовывается перед глазами, точно выписывается на белом клочке бумаге, чистом и незапятнанном – ее он не хочет забывать, от чувств к ней он не хочет отказываться, ни от чего с нею связанного он, закрывая равнодушно глаза, отворачиваться не собирается. Она не поверит. Но он не сдастся. Пойдет до последнего, чего бы то ему не стоило, насколько бы частей ему вновь не пришлось бы разломаться.
Где-то на кресле, на полу лежат осколки треснувшего стакана. Разлетается по воздуху запах терпкого алкоголя. Ее дыхание обжигает лицо, находясь очень близко, буквально в считанных сантиметрах. Ее слова ранят, проносятся раскаленным серпом по сердцу, нанося новую рану, заставляя его сжиматься, опускать голову. Она ведь права. Во всем права. Боль и ярость идут с ним под руку, и он, монстр, уже давно утратил способность быть кем-то еще, быть кем-то, на кого можно было бы положиться, он стал тем, кого сторонится собственная семья, к кому за помощью обращаются в последнюю очередь и в крайней ситуации, он стал олицетворением того, кем становятся, когда теряешь самого себя, настоящего и живого, она права, но его ранит то, что именно она говорит эти слова. Ему казалось, что он готов к чему-то подобному, но к этому невозможно привыкнуть, ко всей той боли, что расцветает в душе и пытает, пытает, снова и снова, ждет, пока он исцеляется, и принимается за свое чудовищное дело, кромсает его на лоскутки, что не собрать, не починить. К этом нельзя подготовиться, нельзя защититься. Правда всегда бьет прямо в цель, неукоснительно, жестоко, нещадно. Он – чудовище, и он не может по другому, он разучился жить, как все, потерял всякую на это возможность. Он не человек, он первородный вампир, возраст которого более тысячи лет, и он не тот, кому следует верить, не тот, с кем можно дружить, разговаривать или вести дела, не тот, к кому можно питать какие-либо дружественные чувства – он не такой, как и вся его семья – они все сжигают все, до чего прикасаются, погружают в омут небытия и двигаются дальше, оставляя за собой громадное кострище из мириадов жертв и руины порушенных городов, жизней и судеб. Они все такие, но, кажется, он хуже всех – хуже старших братьев, и он это знает, он это понимает, но то, что это видит она, ранит почему-то особенно сильно. Он никогда не думал, что кто-то сможет занять такое место в его душе, что за секунды способен будет причинить боль за секунды, одними лишь словами, в которые он сейчас внимает, устремив взгляд прямо в ее глаза, чувствуя ее ладонь на своем лице, ощущая сладкое удовольствие от ее присутствия и горькое мучение от ее речи. Он никогда не думал ни о чем подобном, но поздно уже метаться, искать причину – к черту, все это неважно, все теряет значение в этот момент, пока он закрывает глаза, дослушивая ее слова, пытаясь усмирить внезапно вспыхнувшую боль, опалившую его внутренности неожиданно резко, чуть ли не заставив его отшатнуться. Сколько бы он хотел сказать, разубедить, попытаться безуспешно заставить ее поверить в то, что в его словах нет ни капли лжи. Сколько бы он хотел показать из того, что бушует в нем, все те эмоции и чувства, которые он к ней испытывает, те самые, безымянные и безликие, но яркие, пусть и подернутые непонятной печалью. Если бы это возможно было сделать, но ему суждено лишь тщетно говорить ей правду, растрачивая впустую слова, запутываясь во всем все больше и больше, суждено лишь притворяться, что он не чувствует боли, хотя это и не так. Он мертв, но он жив. Он дышит и чувствует. И для него все еще есть то, ради чего стоит карабкаться из бездны. Наверное, ведь сейчас он осознает правдивость сказанного ею – он не лжет, но он не тот, кто должен о ней заботиться, не тот, кто должен быть рядом с ней, он просто не тот. Во все это не хочется верить, не хочется знать. Хочется стереть все это из памяти, принудить себя уверовать в то, что это ложь, но уже поздно, все это останется, запишется в числе наиболее болезненных воспоминании, не уйдет и не пропадет, будет преследовать его веками, отпуская его из когтистых лап, держащих за плечи, лишь в те моменты, когда он будет предпринимать бесполезные попытки похоронить это под могильными плитами, когда ринется безумства, проливая кровь на землю, ступая по костям поверженных холодно и бездушно, когда забудется на жалкие часы, что пролетят незримыми, эфемерными тенями. Все начнется снова, но потом, все потом, не сейчас. Пока еще есть мгновения, в которые что-то изменится, перевернувшись, обрушившись, обратив ход событий в иную сторону, направив их не по пути разрушения и хаоса, но надежды мало, верно?
- Я знаю, что не поверишь. Ты никогда мне не поверишь, но это неважно. Ты всегда будешь видеть во мне монстра, и, наверное, ты права. Ты права, ведь я вряд ли стану кем-то иным и вряд ли изменюсь. Я не тот, кому можно верить, вообще не тот, кто заслуживает жизни. Но я не лгу тебе и не использую ни в каких целях. Это было бы слишком даже для меня, ведь теперь все иначе. Я не могу заставить тебя поверить в это, в то, что я не желаю тебе причинять вред, не могу заставить тебя относиться ко мне по другому, но я не могу не идти за тобой. Если бы ты знала, что я чувствую… я не знаю, как все это назвать, но это не игра. Давно уже не игра. Мне жаль, что я для тебя навсегда останусь чудовищем. Жаль, что я мучаю тебя одним своим присутствием. Жаль, что я ничего не могу сделать, чтобы хоть что-то исправить, – хотелось бы сделать хоть что-то, но он только может говорить, срывая голос, говоря то шепотом, то повышая тон, хотелось бы застыть и молчать, но он не в силах. Больно. И холодно. А внутри причудливо опаляет огонь, оставляя уродливые ожоги.
- Уже поздно что-либо делать, и я запутался. Хотел бы я быть вновь таким же безжалостным монстром, каким видишь меня ты. Не чувствовать ничего. Ни капли боли. Смотреть на мир так же, как и раньше – равнодушно. Не придавая значения ничему, даже тому, что происходит в очередной раз с семьей.  А еще лучше было бы, если бы я все так же лежал в гробу с клинком в сердце. Но поздно. Прости меня, Надя, но я уже не такой, как бы я того ни желал, каким ты хочешь меня видеть и видишь... И прости за то, что вновь пришел в твою жизнь и что-то испортил, – прощения не будет, не так ли? Нет смысла его просить. И нет смысла повторять про себя ее слова – он и без этого заучил их наизусть, запомнил каждую интонацию, но даже после них он не может смотреть на нее с той же ненавистью, что блещет в ее глазах при взгляде на него. Он выдыхает, умолкая, отводя глаза и вновь опустошенным взглядом глядя куда-то в сторону, в никуда, осознавая, что все его слова – пустой звук, что пришло время молчать.

+1

18


i    live    all    those    moments    again

W I S H I N G   Y O U    W E R E    H E R E

http://s8.uploads.ru/7nCTK.gif

Дорога имеет необычайно интересное свойство уводить нас далеко в прошлое. Один шаг - пара месяцев назад. Два - больше года проносится перед глазами. Три - это уже века, которые длились - вились нитью сквозь поколения, сквозь войны, сквозь кровь и вечное сражение не только с целым миром, но по большому счёту в основном лишь с самим собой. С демоном, который застрял внутри, отравляя кровь, пуская корни в каждую эмоцию и завладевая всем, что способно дышать. Под ногами совершенно ничего, кроме осколков, что бьются  _ трескаются по новой, а затем сей треск отдаётся гулким эхом в ушах, давит на виски, на голову, на сознание, заставляя его отключиться и посинеть от дикого пробирающего холода, что вьется великим царем в черном дыме, ставшим воздухом в этом длинном пути обратно в прошлое.

Отсюда не вернуться в настоящее, правда? Или есть какая-то лазейка, какая-то уловка, которая приведёт обратно к реальности, что покрыта таким же серым облачком дыма, будто куполом, над которым правит он один - холод. Каждая вещь погибает в глубине льда, стоит только к ней прикоснуться. Люди немеют, люди теряют своё человеческое тепло, становясь точно такими же призраками, которым когда-то была и ты. Будешь притрагиваться к их сердцам, пуская раздирающий колкий лёд по венам, что не оставляет жалости своим жертвам, наполняя сердца, а затем позволяя их душе навсегда покинуть собственный вессель, который за года стал родным и единственным. Ты обозлишься на них, потому что твою оболочку у тебя однажды отобрали, заставив жить чужой жизнью, смотреть на мир такими же чужими глазами, что наливаются кровавыми слезами, быстротечно текущими по кривому изгибу скул - уродливо. Ты уродлива. Весь мир вокруг тебя уродлив. Но ты будешь продолжать терзать их жизни, мстя за свою. А потом ты задашь себе вопрос, когда коснёшься завесы прошлого, смотря, как каждый день тысячу лет ждёшь его, надеешься, что однажды он коснётся твоего плеча среди толпы, причинив смертельную боль, которая вернёт тебя к жизни, вернёт обратно в настоящее. И вопрос у тебя будет единственный, горький, но правдивый - кто из вас монстр? Ты, подсознательно желающая погубить всё вокруг себя, лишить нормальной жизни людей, по сути, ничего тебе не сделавших только по той дурацкой причине, что у тебя однажды отняли эту нормальную жизнь, не позволив вдоволь насладиться теплом маминых рук, её присутствием и биением слабого человеческого сердца, что наполнялось не только любовью к тебе, но и сожалением за то, что не смогла быть рядом в столь необходимые тебе моменты. Или же монстром всё также будет оставаться он? Первородный вампир, на чьих руках оказалось слишком много невинной крови, а дьявольский смех раздавался из раза в раз, когда всё новые и новые жертвы падали от его рук, заливая сырую землю своей оледеневшей кровью. Кажется, ответа на этот вопрос ты не найдешь никогда. Даже возвращаясь из столь насыщенного прошлого, которое никак не отрезвило сознание, а наоборот - заставило ещё больше переживать сгусток эмоций, что затвердел на стенках потрёпанной временем души, сжиматься от злости и боли, подкатывающей засевшим глубоко внутри криком отчаяния, что ни с того ни с сего решил выбраться наружу. И ты кричишь, подобно банши. И стёкла разбиваются, осыпаясь мелким крошевом. И сердца людей разрываются, заставляя их падать в то самое стекло, окрашивая некогда чистейший прозрачный хрусталь алой кровью, пропитывая его и застывая на остаток вечности. Крик твой проносится неуловимым вихрем выше к небесам, а затем с высоты птичьего полёта камнем падая вниз, оглушая и подрывая остатки ледяного мира, в коем застряла не только по своей, но и по его инициативе. Лёд трещит, проходит длинными кривыми полосками, разрываясь, и избавляя твой мир от вечного холода его глаз _ его рук, внося туда частичку тепла, частичку света, что заставляет сердце биться чуть быстрее, что заставляет тебя продолжать кричать. Громче. Сильнее. Избавляясь от всей своей боли, которую так сложно, оказывается, переживать, находясь в потрёпанном человеческом теле, ведь любая пронзающая сердце игла способна умертвить, лишить тебя жизни и вновь отправить в зазеркалье, в этот ужасный потусторонний мир, ставший тюрьмой, сворачивающейся _ извивающейся ядовитой змеёй, чей яд питает тебя, будто наркотик, отчего каждая твоя ещё на тот момент живая клеточка атрофируется, умирает, перестает дышать кем-то, вроде него.
[/align]
            Больше не холодно. Кровь начинает сочиться по капиллярам быстрее обычного, согревая. Сложно понять, почему это происходит. Сложно поверить, что такое в принципе может происходить рядом с Колом. Я не должна это чувствовать, не должна это И С П Ы Т Ы В А Т Ь, ведь он послан в мою жизнь, чтобы губить, убивать, издеваться, но никак не для того, чтобы пробудить во мне давным-давно умершую и сокрытую человечность, которую я почему-то бережно хранила до определенного момента, способного кардинально изменить мою жизнь. Однажды достала её, понадеявшись, что он [Джекс] действительно стал тем якорем, который помогает контролировать мне мою боль, мою злость; человек, который своим прикосновением лечил мои раны, но не уставал наносить всё более новые, всё более глубокие. Он был всем, пока не пал ниже самого Дьявола. Пока не разбился, превратившись в ничто. В обычную пыль, испугавшуюся дикого ветра, который был способен вывести его навсегда с кладбища, полного трупов, полного боли и отчаяния. Однако ему нужны новые жертвы, ему нужна новая трагедия, ведь он не тот, в ком достаточно силы признаться в своих чувствах. Он не тот, кто будет говорить правду. Он слаб. Не физически, а морально _ духовно, ведь в нём не осталось совершенно ничего, что можно было бы спасти, что заслуживает, черт возьми, искупления. В нём лишь сквозящая пустота, которую я наивно хотела заполнить сердечным теплом, вытаскивая осколки из его гнилого мёртвого сердца. Майклсон отчасти такой же, вот только в его голосе я почему-то начинаю слышать _ чувствовать сквозящие нотки сожаления, которые никогда прежде были не свойственны такому монстру, как первородный вампир Кол Майклсон. Что-то в нём медленно меняется.

Его человеческая часть вылезает наружу, отчего я начинаю колебаться, дергаться из стороны в сторону, не зная, как стоит правильно повести себя в данной ситуации. Мне почему-то становится ещё больней. Почему? Будто я это заслужила. Будто всё так и должно быть. Будто мне никогда не избавиться от этого ноющего _ тянущего в бездну чувства, от которого хочется выть. Даже долгая дорога в прошлое [обратно к тебе, обратно к нашей ночи], которая по секундам вновь проносится перед глазами. Больше не обрывки _ клочки бумаги, на которых, не заходя на пожелтевшие от солнца края, корявым почерком написана наша история. Больше не обрывки, которые яркими вспышками до сего момента проносились в голове. Что-то большее, полноценная картина, что снова ощущается, пока я ещё прикасаюсь к тебе, пока имею возможность чувствовать застывший лёд, который срочно необходимо растопить.

http://sd.uploads.ru/AJNVh.gif


            Я помню всё. До мельчайших подробностей. Неловкое сбивчивое дыхание, такие же неловкие прикосновения, будто мы шли по неверному пути, что заведёт нас в бездну. Мы позволили себе слишком многое, что сейчас расплачиваемся за собственные грехи. Я никогда не смогу тебя забыть, просто не получается. Ты моё существование. Определенная его часть. Самая жгучая, самая живая и способная выдернуть меня в любой момент из омута полнейшей боли с горьким привкусом яда на языке. Только ты один можешь это провернуть, обхитрив смерть, подобно лисице. Только у тебя одного есть власть над определенной частью моих чувств. И скорее всего ничего этого не было бы, если бы та ночь не значила для меня слишком много, не вспоминалась бы мне холодными ночами в Мистик Фоллс, рядом со сбивчивым дыханием матери в соседней комнате и тихо подкрадывающимся холодом, что так любит обнимать за плечи столь неожиданно и столь жестоко. А она значит. Она стала отправным пунктом в мою новую жизнь, в мой второй шанс. Я должна сказать тебе за это спасибо, да? Но я не скажу. Моя гордость растёт в геометрической прогрессии, хватая за собой злость, что тянется от самых глубин Ада. И, наверное, в огромном количестве я должна была бы сейчас выплеснуть на тебя свою ненависть, растоптать и причинить ещё больше этой обжигающей ярким пламенем боли, но... Нет, Кол. Я не буду, потому что на пути к выходу нескончаемой агрессии становится что-то сильнее её, что-то, что заставляет остановиться и подождать, но не испариться окончательно. Странная смесь эмоций _ чувств, но в тандеме со столь тёплыми воспоминаниями, что значат достаточно, как и ты сам, я останавливаюсь, я сдерживаюсь, сколько бы сил мне это не стоило. А самой малой части моего сердце почему-то становится тебя жаль, почему-то оно сжимается до ещё более микроскопических размеров, будто бы верит твоим словам, отчего я перестаю понимать, что делаю, заставляя тебя посмотреть на меня, обхватив ладонями лицо. Не смей от меня отворачиваться, слышишь? Никогда не смей! И пока я смотрю удивлённым взглядом в твои глаза, я пытаюсь найти там оправдание себе за сказанное, искренность в твоих намерениях или что-то ещё. Я не знаю, потому что всё кажется таким запутанным рядом с тобой. Мы выходим из-под контроля.
— Чёрт возьми, Майклсон... Ты что, искренен? — и столько удивления, столько непонимания проносится в голосе разом, что становится тяжело дышать, что не хватает кислорода, что лёгкие сжимаются от чьей-то стальной хватки, а я... я не знаю, что мне делать дальше? Я просто устала. Мне хочется спокойствия, мне хочется забыть обо всём произошедшем, мне хочется сейчас... уйти? Уйти от него и не видеть какое-то время? Возможно. И, наверное, сейчас мне нужно просто запомнить эти прикосновения, сравнить их с теми, что были тёплой мартовской ночью, ведь наутро я вряд ли что-то вспомню, я вряд ли буду с ним снова такой. Вряд ли... Пальцам остаётся только скользнуть выше, затерявшись в мягком шёлке тёмных волос, глазам закрыться и спрятаться на поверхности широкого плеча, где одежда почему-то пахнет предательством, пахнет кровью, пахнет смертью. Я отбрасываю от себя воспоминания недавно произошедшего, забываю Джекса, забываю его / свою боль и просто выплёвываю её из себя тяжелым сбивчивым дыханием. Попытаемся снова? Снова начать новую жизнь, пройдя вместе сквозь мрак? Ты становишься опорой, за которую я держусь, дабы не разбиться, не упасть с этой скалы, на которую меня привёл Джекс, а та самая маленькая часть меня уверена, что ты не позволишь мне шагнуть дальше. И только она доверяет  тебе, только она держится за тебя, руководя сейчас моим сознанием _ моим телом, потому что потом, потом я уже не знаю, что будет, ибо ограждающая стена мне пока необходима. Я боюсь этих новых чувств, доселе непонятных мне. Я боюсь нового предательства. Я просто хочу отдохнуть от всего этого. Я просто должна всё забыть.

+1

19

so I'll find what lies beneath, your sick, twisted smile;
as I lie underneath, your cold, jaded eyes;
now you turn the tide on me, 'cause you're so unkind;
i will always be here, for the rest of my life.

http://savepic.ru/9876906.gif

Один момент, пронзенный тщательно заточенным острием стального кинжала, изменит все, один момент, в который затрещит бытие, обдав лицо, пеленой белесого ледяного пара, принося с собой отчаяние, колючее жжение в груди, прямо там, где должно было находиться живое сердце, один момент, прошедший тысячи проверок судьбой, нанесет одну единственную рану, от которой нельзя будет исцелиться, которая начнет гноиться, заставляя распадаться весь организм на мельчайшие частицы, атомы и молекулы, готовящиеся рассыпаться и затеряться в сизом тумане, покрывающем мир перед глазами. Один момент разрушит все, закроет все двери, оставив его на линии вечной войны с самим собой, в ярости и ненависти, в абсолютной безотрадности, поглощающей его сущность раз за разом. Все находится во мраке, и не будет искупления, не будет ничего, кроме ослепительно черного льда, идеальной коркой покрывающего засохшую кровь, и все, что делает он – идет вперед, не видя иного выхода, ничего иного ему не остается, ведь такие, как они, обязаны расплачиваться за собственное существование, за совершенные грехи, за кровь невинных, проливаемую по сей день, за то, что превратили мир в игровую площадку для себя самих. Он упивается своей властью над жизнями смертных, лживо обманывает самого себя в том, что это не он самый плохой парень в истории, не он антагонист, и отчасти это верно – он не гонится за золотой короной, троном и скипетром, ему не нужно королевство, ему плевать на все, что ценно для алчных душ прочих монстров, но, наверное, из-за этого он и становится хуже них всех – ему ничто не нужно, кроме криков и убийств, смертей тысяч от его рук, у него нет ни одной причины для того, чтобы быть таким, у него нет никакой определенной цели, кроме собственного наслаждения, и именно это делает его хуже прочих, возводит на пьедестал, на который никто ранее поднимался. Не поэтому ли его сторонилась его семья столько веков? Почему же теперь, когда он очнулся, почему так больно? В ответ он слышит тишину, крадущуюся на мягких лапах мимо по дорогим коврам, прячась в тени возле холодных стен. Ему страшно посмотреть на нее и увидеть ее презрение, увидеть, что он пытает и терзает ее. Сейчас он всерьез боится единственной вещи – того, что он уничтожит и ее, против своей воли, против своего желания, несмотря на свою искреннюю надежду помочь ей, вытащить из той пелены сизой тьмы, вьющейся сгустком черного дыма, обжигающего пепла, забивающегося в глаза, затмевая взор, в рот, затрудняя дыхание, перекрывая доступ к свежему кислороду, он боится, что опалит и сожжет ее, оставив себе лишь бестелесные воспоминания. Он эгоист, все тот же тщеславный, надменный, непоправимо самонадеянный, раз не хочет верить в это, не хочет слышать своих слов, эхом прокатывающихся у него в сознании, вороша сомнения, мысли, вызывая желание с пронзительным криком схватиться за голову и выкинуть их из нее, чтобы не знать их, чтобы не помнить ничего, чтобы просто начать жить, продолжить это делать без всего того, что тормозит его, тянет назад, вовлекая во всю ту же злобу. Ведь когда приходит ночь, прогоняя все важное, остается одиночество, которое неизменно заполняется ненавистью, вязкой, грязной, липнущей к рукам и лицу, не давая двинуться свободно, оковывая в терновые путы и цепи. Он тонет в этом до сих пор, не имея ни шанса выбраться, и при этом тянет за собой ее, лицемерно говоря ей, что убережет ее от всего, защитит, но сумеет ли он? Хватит ли у него сил? Он видит свет только благодаря ей, чувствует боль всем своим сердцем, не отторгая ее, не убегая и не прячась за непоколебимой ледяной стеной, непроходимыми чащами, которыми он привык издревле защищаться от всего этого мира, чья излюбленная игра – вгонять в его плоть яд предательства и саркастичный смех. Он чувствует жизнь, ее слабый отголосок только благодаря ей, и рядом с ней ему неизменно становится больно – рядом с ней ломаются на куски айсберги и крушатся на землю бесчисленными осколками, от коих веет вековой мерзлотой, но в остальное время… он все тот же монстр, и она это знает, она это чувствует. Она держится от него подальше, бежит, понимая, осознавая то, что он способен с точностью до ста процентов стать ее погибелью, причиной смерти, а он цепляется за нее, утягивает обратно в водоворот сумасшествия и боли. Ее слова все прояснили. Он ее убивает. Словами. Мыслями. Чувствами. Но остановиться он не может и не желает, ведь тогда он канет во тьму вновь, перестав дышать ее теплом, доносящимся сладкими дуновениями, непонятными, необъяснимыми ничем. Если он остановится, он умрет, снова станет тем чудовищем, каким является для всего остального мира. Если он остановится, он потеряет то, что нашел в глубине себя – каплю жизни, крупицу от того человека, которым когда-то был, родился, жил и умер, если он остановится, он уже не избавится от ненависти, пытающейся кислотной раскаленной лавой, мерцающей красновато-темными отсветами пламени, растечься по венам и сжечь сердце, начинающее дышать. Но если он не остановится, что будет с ней? Ему страшно искать ответ на этот вопрос, ему хочется абстрагироваться от всего происходящего, наблюдая за тем, как кровь просачивается в трещины на полу, утекая в бездну, но это важно, от этого нельзя отвернуться равнодушно и холодно. Скажи еще раз, кем ты его видишь, этого монстра, который сидит перед тобой, Надя, скажи и может он найдет в себе силы на… сил на что? Он так запутался, что не знает уже ничего, ни что сказать, ни что сделать, но, кажется, безжизненность уходит, оставляя растерянность править балом. Скажи еще пару слов, и может, станет легче.
Стоит только обернуться на мгновение, на один ровный стук мертвого сердца, чтобы понять, что все изменилось – это не конец, но все круто повернулось, преобразилось, пережило трансформацию. Тяжело это принять, впустить в себя, позволить себе выдохнуть, жить… представить себе, что дальше все будет лучше, но его подтачивает и грызет его собственный дьявол, демон, которым является он сам, который старается подавить в зародыше тот остаток человечности, оставшийся, чудом уцелевший или же порожденный недавно, под неукротимым вихрем событии, в который он вплелся вопреки своей воле. И как бы он ни старался, как бы ни пытался зарыться поглубже в свое логово, она вытаскивает его настоящего из блестящей мишуры, гнилой, топкой лжи, безжалостно погружает его в прошлое, в реку, которой не будет конца, воды которой смолянисто черны, подобно темнейшей ночи, сталкивает его лицом к лицу с самим собой, и ломаются все маски в одно мгновение. Она ранит его, а он лишь поддается. Все, чего он хочет, это вернуться в ту ночь, невинно, робко раскрашенную яркими цветами жизни, запредельной, недоступной им обоим, но в одну неуловимую секунду схваченную ими к полной неожиданности обоих. Все, чего он хочет, это чтобы мучительная пытка прекратилась, но, наверное, это усыпанный колючими преградами путь в новую жизнь, тропка, шатающаяся под ногами. Все, чего он хочет, это чтобы она была рядом. Кажется, что он хочет слишком многого, кажется, что он недостоин и этого, и это, вероятно, так и есть, ведь все, что она сказала – истина. Она никогда не посмотрит на него как-то иначе, но сейчас в ее глазах сквозит удивление, как и в ее голосе, в ответ на что он издает короткий, отрывистый, горьковато-иронический смешок, прерванный из-за тех же когтей в горле, что, казалось, разодрали до крови звуковые связки. Почему чьи-то слова внезапно стали так важны? Он не прислушивался раньше ни к чьему голосу, не внимал в особенности в усталые речи братьев, давно предпочитавших решать проблему в лице него одним ударом серебряного кинжала, острого, приносящего блаженную темноту – никаких снов, никаких чувств, кажется, он этого и хочет, и не хочет. Неплохо было бы вновь окунуться в забытье, уйти с головой в ненависть, пожирающую его и весь мир, рвя и метая обрывки чужих истории, но отказаться от нее он не может. Она стала всем, и неважно, что объяснении этому нет, неважно, что все это слишком быстро, неважно, что сам себе он все еще не признался. Он не отпустит ее, не сейчас, не по своему желанию, он не сможет, это выше его сил, и именно это делает его в данный момент еще большим чудовищем. Слова застревают на устах, не решаясь сорваться. Эмоции прорываются на лицо, искажая их в болезненной гримасе. И даже дышать становится труднее, когда он понимает эту простую истину – он действительно убивает ее собой. Он должен ее оттолкнуть от себя, чтобы она не сгорела, чтобы она осталась самой собой, но вместо этого он лишь крепче держит ее и тянет в пропасть, хотя сам же говорил минуты назад, увещевал ее, что хочет вытащить ее, спасти. Что она сейчас видит? Вампира, разбалованного тысячей лет бесчинств и вседозволенности, ребенка, растерявшего все понятия о пределах, или же собственного убийцу, вцепившегося ей в глотку? Все сразу. Хотел бы он стать для нее спасением, таким же, каким она стала для него, но он столько совершил, столько позволил себе упустить, позволил себе стать кем-то, кто не заслуживает ни крупинки счастья, позволил себе самоуничтожиться, и теперь не имеет права ни на что. Он вынужден собирать себя по раскромсанным частям, острым кускам, разбросанным по бескрайней ледяной пустыне. Это медленно. Это болезненно. И хочется прекратить, остановиться, но нет, увы. Это жертва ради тебя, Надя. Он не знает почему и зачем, не знает отчего вдруг все идет именно так, но это важнее всего, включая его самого.
- Звучит странно, да? Кажется, и такое бывает, – едва находит в себе силы усмехнуться, но и это не выходит у него, так, что ему приходится выдохнуть, с непонятной нежностью глядя в ее глаза, осторожно прикасаясь кончиками пальцев ее рукам на своем лице, умиротворяясь ее близостью. Как-то ускользает от внимания то, что он стоит перед ней на коленях. Как-то забывается то, что она ранена. Что-то ломается, верно? Но что именно, неизвестно, как и то, что оно принесет – тепло или все тот же холод, опостылевший, но уже такой родной. Что будет после? Они разойдутся по сторонам, флегматично пожимая плечами, холодно посмотрев в будущее, застывшие от переполнивших их до краев разочарования, чувств, эмоции, ощущении, или же случится что-то иное, что-то новое? Что-то что вдохнет жизнь в них обоих? Невероятное количество вопросов визжит, проносясь воющими бесплотными призраками по сумрачным закоулкам мыслей, размывая ясное.
- Прости меня за все. Я бы хотел все объяснить, но я и сам ничего не понимаю. Ты… ты изменила все. Ты делаешь меня человечнее, ты причиняешь наибольшую боль, но я тянусь к тебе. Прости за это. Я должен был найти в себе сил остаться на месте и оставить тебя в покое, но не смог, как и всегда. Я всегда все порчу хочу я того или нет,ты стала светом, который легко может столкнуть в жестокость одним движением. Все в ее руках. Он это понял уже давно. И вся его боль непроизвольно сотворена во имя нее, и быть может, поэтому он не способен отказаться от всей этой эмоции, перекрывающей собой абсолютно все.

+1

20

♫ the neighbourhood — a little death
http://s5.uploads.ru/hyLqx.gif http://sa.uploads.ru/K0heN.gif
РАСТРЕПАННЫЕ ВОЛОСЫ - ПО ПЛЕЧАМ
я  г о в о р ю  в  п о л г о л о с а  п а л а ч а м :
ещё болит душа моя от цепких рук,
но я почти достойна всех этих мук.

          Сколько еще мне предстоит вытерпеть? Сколько раз ещё придется прокручивать события, связывающие нас непрерывной нитью истории, чтобы отпустить их и избавиться от ноющего чувства где-то в левом районе груди, отчего картинки проносятся, отражаясь зеркально на радужках глаз, выдавая с головой любые мысли, кричащие о тебе. Всегда о тебе. Снова. Снова. И еще раз снова. Это безумие, такого ведь на самом деле не бывает, правда? Быть может, это всего лишь плод нашей фантазии? Наше воображение? Иллюзия, которую мы решили построить вместе, складывая кирпичик за кирпичиком и при этом продолжая держаться за руки, чтобы не скатиться с кривого холма раньше времени. Чтобы не потерять друг друга. Поверь, нам ещё не раз предстоит испытывать такую жгучую боль, что сталью разносится по капиллярам, останавливает сердце и медленно _ мучительно убивает, превращая нас в призраков. Когда-то мы уже были призраками, да? Когда-то мы смотрели на этот мир, находясь по ту сторону зеркала. Когда-то мы ненавидели. Когда-то желали мести и возвращения к истокам // к прежней функционировавшей жизни. Когда-то мы ещё держались, не падая так глубоко, что сгорали моментально, едва касаясь языков пламени, той жгучей лавы, текущей в недрах земли. Когда-то, понимаешь? Всё это было когда-то, а повернуть стремительно несущуюся по циферблату стрелку невозможно. Нет настолько сильной магии, способной отнести нас на века назад, чтобы мы исправили наши ошибки, чтобы мы никогда друг с другом больше не встречались. Знаешь, что было бы тогда? Мы бы не  у м и р а л и . Никогда бы линии наших судеб не пересекались друг с другом, никогда бы так крепко не связывались, никогда бы не отпечатывались в памяти, как самое худшее _ лучшее, что с нами было. Жизнь лилась бы по привычному нам обоим течению, сталкивая с трудностями, фантомами прошлого и постоянными семейными драмами.  К такой бытовой реальности мы привыкли, правда? Ты бы всё также лежал в гробу, заколотый братом, а я, наверное, всё также искала бы свою мать, понемногу начиная отчаиваться. Наши жизни _ судьбы оставались бы незатронутыми той сокрушительной болью, которую мы, не до конца осознавая, причиняем друг другу сейчас. Но в каких бездушных призраков мы тогда превратились бы? Сколько человечности осталось бы на краях мертвого, покрытого толстой корочкой льда сердца? Разве плохо, что подобные обстоятельства и совершенно непонятные нам отношения разожгли внутри искру, разрастающуюся до масштабов лесного пожара? Гори, гори, моя душа. Гори синим пламенем, зеркально отражаясь в налитых кровью глазах. Гори со мной, пока я позволяю тебе это сделать, но обещай, что потом сохранишь этот пепел, что останется от наших чувств. Это ненадолго. Ты же первый не выдержишь, перечёркивая всё разом. Ты первый кинешь спичку, поджигая меня, уничтожая, вновь играясь и вновь бросая. Никогда не изменишься, сколько бы я не смотрела на тебя в попытке разглядеть за этими янтарно-зеленоватыми и отчасти такими родными глазами что-то большее, чем кровожадного монстра, от которого даже сейчас пахнет кровью. Я пытаюсь, правда. Но мне слишком тяжело забыть. Количество твоих ужасных поступков перевешивает то, что однажды спасло меня, помогая зажить новой жизнью. Я не Елена, я не буду тебя осуждать за содеянное [ведь и я не идеал], я просто ещё пытаюсь забыть и отпустить. Дай мне время, самую малую часть, а потом мы вместе посмотрим, что из этого выйдет. Почему-то мне кажется, что ничего хорошего с нашей везучестью. Как обычно. Так что, не стоит, наверное, таким, как мы, надеяться на что-то большее? А часть меня наивно не отпускает эту мечту, поэтому она так сильно и болит, ноет в груди, прося о помощи, прося о спасении.

         Непонятные отношения, больше похожие на контакт двух неуравновешенных людей, которые могут только кричать до треснутых стёкол, а говорить их с детства не научили. Как выразить эмоциональное скопление злобы, отчужденности и горьковатого привкуса предательства, что так острит на языке? Как описать то, что происходит при столь близком контакте / взгляде друг другу в глаза? Такие отношения называют обычно больными. Люди не знают _ не понимают, чего они хотят от жизни, от этого человека, что стоит неподвижной статуей напротив и смотрит не просто в глаза своим пронзительным леденящим взглядом, а смотрит в самую душу, но заставляет сжаться и едва не заскулить. Больно, хочется, но ты терпишь. Потому что вы оба хотите казаться сильными, а на самом деле, слишком слабы, чтобы признать своё поражение перед друг другом. Слишком слабы, чтобы согнуться вдвое и рассказать о том, что так болит. Вы будете ненавидеть друг друга, кидать раздражающие _ агрессивные взгляды, что впиваются иглами глубоко внутрь, плеваться ядом, срывая с уст очередные колкие слова, очередную дерзость и неприкрытый сарказм, что полощет острым лезвием по сердцу, а на деле вызывает лишь большую злость. Сжимая пальцы на шее друг друга, танцуя на углях  и теряясь в эмоциях, в той атмосфере, которую воссоздаете собственной ненавистью, вы понимаете, как это страшно, как это тяжело. Понимаете, что нужно как-то менять ситуацию, что настолько ничтожной жизнь не должна казаться, раз уж так сильно тянет к тому, кого сложно назвать врагом, но кем-то большим просто язык не поворачивается. Так тяжело тянуться друг к другу, а потом жестоко отталкивать, заставляя пошатнуться и кануть в бездну, после чего о тебе вряд ли будут помнить // тебя вряд ли будут ждать домой. А мне с каждым разом всё страшнее от этого симбиоза, от яда, что сочится в одинаковых дозах по нашим венам, остужая кожу и не позволяя солнечному теплу бережно согревать мельчайшие клеточки нашего тела. Кажется, что всё построено правильно. Так, как нужно. Каждая клетка, каждый атом и каждая молекула находятся на своём месте во всей составляющей, вызывая определенные реакции, в последнее время зачастую сопровождающиеся какой-то горькой ядовитой усмешкой в чужую сторону; презренным взглядом на человека, причинившего столько боли. А на самом-то деле что? На самом деле просто хочется найти ответы на волнующие вопросы и наконец выбросить его образ из головы // уничтожить навсегда подобные отношения, которые заканчиваются сцепленными на глотке пальцами и очередными ссадинами по всему телу, вместе с отдающимся в ушах эхом обидных фраз, что в порыве не раз слетали  с уст. И когда засыпаю ночами, глядя то в пустой белый потолок, то на мрачные стены чужой [не моей _ не родной] квартиры, которую какое-то время приходилось называть домом, перед моими глазами снова [как по чьей-то настойчивой воли] проносятся воспоминания, твои глаза, образ, смешиваясь с яркими вспышками, неоновыми красками, горячими поцелуями _ прикосновениями, от коих до сих пор щиплет _ горит, а затем на несколько веков назад. Адский смех, безумный взгляд убийцы, капающая по губам кровь и пронзающая всё тело боль. Странно представить, что этот целованный дьяволом красный рот, я когда-то хотела _ желала целовать с таким удовольствием, нежностью, наслаждением, чтобы вырваться из собственной оболочки, обретая за спиной крылья. Странно, что этот дьявол прекратил смеяться наяву, но продолжает в моих снах, отчего так хочется вскрыть грудную клетку, выдавить сердце и раствориться маленькими бабочками, парящими в своем свободном полете над бушующим морем. Мне становится страшно. Опять. Сильнее прежнего. И, может, я, как дочь Кэтрин, не должна испытывать подобное, вот только поделать с этим ничего не получается.
Мне никогда не было так страшно слушать вопли смерти в своих снах.
Мне никогда не было так страшно смотреть в твои глаза.
Мне никогда не было так страшно…
Никогда.

           Ты многое обо мне знаешь, но я о тебе знаю куда больше, правда, вряд ли когда-либо воспользуюсь этими знаниями. Они слишком опасны. Они причиняют боль сильнее обычного. Они на самом деле убивают. Ты не готов к такому, как, собственно, и я. Что-то к кому-то чувствовать, быть слабой и потерянной – никогда не входило в мою прерогативу. Я в принципе не могла поверить, что способно на подобное, пока однажды не обожглась с Джексом. Думаешь, я смогу после твоих слащавых, но до сердца трогающих слов позволить себе обжечься заново? Думаешь, я готова снова жертвовать потрёпанной душой, проделывать в себе очередную дырку, а потом кричать от застрявшей внутри меня птицы, которая доклевывает остатки почерневшего и убитого тобой сердца? Я эгоистична, Кол. Но здесь… здесь что-то ещё. Я боюсь идти на новую смерть, падая в твои объятия и растворяясь в них. Разум именно этой позиции и придерживается, а вот чувства кричат о другом, взывая о помощи в виде твоих обжигающих прикосновений. Грубых, жестоких, которые должны убивать, но именно они заставляют меня почувствовать себя человеком. Слабым и беспомощным человеком, которым я могу быть, кажется, только с тобой. Мы видим слабости друг друга насквозь, правда? И, если ты хочешь сжечь меня, то приступай. Сожги меня в своей излюбленной манере. Уничтожь. Потому что я уже запуталась. Не только в том, чего ты хочешь, а в своей жизни в целом. Угрюмое и бессмысленное существование, в котором я потеряла в с ё , но при этом обрела личного демона, что так манит к себе ароматом смерти со сладкой примесью блаженства, всплываемого наружу благодаря нашим совместным воспоминаниям. Делай то, что посчитаешь нужным, только смотри на меня.
В з г л я н и .
Не отворачивайся, потому что я, кажется, уже падаю, желая утянуть тебя за собой. Нам нужно быть вместе. Нам всегда нужно кого-то ненавидеть в нашей жизни, кого-то мучить, кому-то причинять боль. Нам жизненно необходимо быть жестокими, но при этом питать какие-то непонятные _ безумные чувства, что становятся теплом, разжигая ледяную кровь, питая нас жизнью. Новой жизнью. Ещё пару мгновений, и я определюсь. Ибо раздражение пройдёт, ненависть поутихнет, останется только обида за совершенные поступки. Это было подло с твоей стороны, Кол. И ты это прекрасно знаешь. Так как ты смеешь просить меня о каком-либо прощении? Как вообще смеешь о чем-то просить?
— Мне не нужны твои слова извинений. Вообще сейчас бессмыслицу какую-то нёс, — вздрагиваю от твоих прикосновений, которые были так необходимы, и именно поэтому выстраиваю вокруг себя всё ту же неприступную ледяную стену, которая начала под твоим давлением понемногу трескаться. Бери своё, Майклсон. Бери жадно, не щадя, иначе за мгновения всё может раствориться и потеряться в твоих воспоминаниях. — Ты размяк. Походу, общество противного материного двойника на тебя плохо влияет, — и когда ладонь так настойчиво скользит по периметру груди, всё ниже и ниже, когда глаза наполнены не болью, не разочарованием, а уверенностью, желанием уколоть больнее, чем делаешь это ты, то я резко отстраняюсь, оставляя тебя в недоумении _ непонимании мучиться со своими демонами _ своими мыслями. — Неужели ты действительно думаешь, что как-то сможешь тронуть мои чувства, а? — наклоняюсь, находясь у него за спиной, чтобы сжать пальцами плечи, чтобы сдавить их как можно больнее, смешивая физическую боль с моральной, ведь так всегда легче её воспринимать, правда? И голос срывается на шёпот, периодически цедя сквозь зубы, и губы касаются его уха, дразня, пока этот клинок хочется засунуть глубже, в самое сердце. — Ты разве забыл, с кем связался? Я не тот человек, который будет приносить свет в твою жизнь и делать тебя лучше. И хоть я кардинально отличаюсь от моей матери, но забыть твои омерзительные поступки, забыть то, что ты постоянно поступаешь со мной, как с какой-то вещью просто невозможно. Мне от этого больно, Кол. Понимаешь меня?! — хотя нет, молчи. Я не хочу больше кричать, я не хочу ещё больше резать твои, а теперь ещё и свои чувства. Просто с этим стоит смириться. Просто мне нужно время. Просто мне нужен ты…

+1

21

"dead as dead can be" - the doctor tells me.
but I just can't believe him, ever the optimistic one.
i'm sure of your ability to become my perfect enemy.

http://savepic.ru/9893929.gif

Ненависть всегда приходит через боль, затмевая разум ярко-алой просвечивающей пленкой, разом перечеркивая все, что было, стирая цветные масляные краски с хорошего, высвечивая оттенки дня, подчеркивая черное, взятое из лона ночи, содранное с ее распахнутых над потерянным городом крыльями, и когда она приходит, исчезает все прочее – что-то становится неважным, уходит в небытие, что-то преобразуется в бесполезную вещь, единственным чувством к которой остается равнодушие, а что-то, нечто важное, нечто ценное, теряется внезапно. Так всегда бывает, без исключений, и когда проходит время, кто-то всегда оборачивается, вглядываясь в утекшее прошлое с примесью сожаления и тоски по утерянному, по тому, чего не вернуть, и он об этом прекрасно знает, он прочувствовал подобное несколько сотен раз и больше, и каждый раз он говорит себе, что не допустит больше этой ошибки, что не упустит летящего осенним листом момента, но все его чаяния осыпаются, стекают с пальцев тонкими струйками песка. Произойдет ли так снова? Ему не хочется повторять ни одной из ошибок прошлого, не хочется чувствовать леденящую разум горечь от провалов и потерь, когда единственным звуком, который остается слышимым, это его собственное мертвое сердцебиение, отчетливо, гулким эхом ведущее отсчет секунд – тех самых секунд, в которые осознаешь самую простую вещь, гласящую о том, что все потеряно, что ничего уже нет. Пока он смотрит на нее, перед ним, перед его глазами несутся реминисценции прошлого, эфемерные, тонкие, летучие образы далеких дней, несутся, сравнивая то, что было, с тем, что живет сейчас, донося до него его же глас, его же собственное обещание больше никогда никого не впускать в свое сердце, в душу и разум, так глубоко, чтобы можно было причинить боль, так глубоко, чтобы этот кто-то мог увидеть его настоящим. И так ломаются стены, и она проходит все дальше, сама о том не ведая, находясь перед ним вопреки своей воле, и что дальше? Ему больше не хочется задавать себе новых вопросов – они лишь приносят новую порцию сомнении и растерянности, острым ядом проникающих вглубь туго сплетенного кокона мыслей, отравляя его сумрачным, неясным желанием уйти, закрыться в себе, чтобы больше не чувствовать ничего, точно так, как он сказал ей минутой ранее, чтобы вновь стать безжалостным и холодным монстром, не без боли, но под привычной, опостылевшей защитой, и… это не получается. Они оба зашли уже слишком далеко – нет шанса повернуть вспять, нет возможности уйти в подполье, спрятаться под стальной непробиваемой броней от новых обстрелов, ранящих слов и взглядов, они оба закованы в одну большую цепь из каленого железа. Они горят, находясь в каком-то своем собственном ирреальном мирке, где весь прочий мир подернут белесой завесой и скрыт от них, пока они бродят где-то поблизости, слишком близко и слишком далеко, по тропке из раскрошившихся в пепел костей, неизвестным, невероятным образом оживая рядом друг с другом – странная смесь чувств из терпкой боли и неразгаданной радости. Ему нравится то, что она рядом, то, что она смотрит на него, изучая, причиняя боль, вовсе не ту, что имела место быть в темном, пропахшем ночной сыростью, лесу близ маленького городка, оставшегося где-то далеко за тысячами миль, иную, более острую, пронзающую до самой сердцевины естества, невероятно терзая и пытая, вгрызаясь в лохматые клочки эмоции, падающие оземь красноватым пеплом, скрывая под собой заледенелую душу, что едва начинала оттаивать. Призраки прошлого вьются под высоким потолком мертвым облаком – его не видно, но оно, безусловно, есть, и оно сравнимо с едва щекочущим ветром, цепко впивающимся в кожу, прогоняя сквозь него колючие ледяные шипы. Ему не хочется, чтобы она исчезала, ведь если ее не будет рядом, мир покроется снегом и перестанет гореть, перестанет пылать в багрово-алом огне на фоне чернеющего неба со злобным демоническим оскалом, перестанет жить, и он вновь почувствует возвращение отступившего на время холода. Каждую ночь они сражаются за что-то на поле боя, с самими собой ли, друг с другом ли, не так важно, как то, что они едва ли не теряют самих себя, позволяя себя пытать и пытая при том других. Каждую ночь они смотрят на мир, что закрыт для них обоих их же собственными руками, деяниями дней прошлых, но… зная все, сравнивая их обоих, из его уст с легкостью, с уверенностью слетят слова о том, что она, именно она, а не он, могла бы жить в том мире. Для него путь закрыт, ведь жертвам его нет числа и не будет, но и для нее заветная дверь не откроется пока с нею рядом находится он, утягивая ее за собой в ту пропасть. Он знает, что делает ей хуже, знает, что от его помощи ее жизнь лишь усугубится, но он хочет попробовать сделать все иначе. Правильно. Так, как нужно. Нет, разумеется, ему не избежать ядовитого повторения былых ошибок, несомненно, он допустит просчет, и он даже осознает какой именно, понимает, что это будет за ошибка, глядя в ее лицо, изучая ее изящные черты, уже предполагает каким особенно горьким и каким острым будет привкус того, что он собирается совершить, чтобы не потерять ее. Приблизительно знает какой сильной будет ее боль и его отвращение к самому себе.

wake up and face me.
don't play dead 'cause maybe someday I'll walk away and say -

"you dissapoint me, maybe you're better off this way"

Странно, все очень странно, и это очень страшно, не так ли? Смотреть в ее темные глаза, полные пронзительного яда и обожженной ненависти, смотреть, как ее волосы шелком спадают на плечи, слушать ее слова и принимать их как нечто должное, пропускать их сквозь себя, как мелкие капли кислоты, разрушающей организм медленно, но пугающе методично, мгновение за мгновением. Но она ему нужна. Она для него важна. Она – его идеальный враг. Враг, перед которым не устоит ни одна его защита. Враг, которому не нужно смертоносное оружие, не нужны многочисленные легионы солдат, ровно марширующих под громкий барабанный бой, не нужны никакие стратегические и тактически ухищрения, чтобы подобраться к нему поближе для нанесения удара. Ей достаточно слова, и это она доказывает сейчас в совершенстве, раня, пока он ловит в ней каждую крупицу злости, засевшей в ней, пустившей корни так глубоко, что не выкорчевать их, не освободить ее. Он мог бы не слушать ничего из этого, отгородиться, выстраивая вокруг себя ту самую защиту изо льдов и снегов, безмятежно улыбаясь, точно так же, как и всегда, и кажется, на его лицо наплывает такая же улыбка, но с примесью горечи и несколько безумного веселья, раздирающего эмоции ничуть не хуже его личных демонов, подобных адским гончим, Церберам из самого Ада, явившихся за ним, чтобы ввергнуть его обратно во тьму и хаос. Что произойдет тогда? Он вновь очерствеет, двинется дальше, оставляя за собой горы трупов, забывая про ту, что делает его живым, заставляет его чувствовать себя кем-то живым, несмотря на то, что сердце давно заледенело, а по венам, мелкими сеточками расползающимся под наливающимися кровью глазами, течет холодная кровь. Он забудет о своей боли, когда ринется в ярко раскрашенную суету мира, нагрузит себя, взвалив на себя чужие проблемы и нажив свои собственные, он забудет про все и станет тем, кем был тысячу лет, но он не желает этого. Не сейчас, верно? Не сейчас, когда он только начинает жить, а не существовать, как было неимоверно долгое время до этого. Но, глядя на нее, ему становится действительно страшно – он видит в ней свое спасение, свет, ярче и убийственнее палящего солнца возрастом в четыре миллиарда лет, он зависим от нее, он чувствует к ней столько всего и разом, чрезмерно много чувств, летающих в небе плотной стаей чернокрылых птиц, наперебой галдящих о самих себе. Ее слова не проливают свет, делают лишь больнее, но заслуженно, так? Он не имеет права быть сейчас рядом с ней, говорить, вдыхать ее аромат, прикасаться, он не имеет никакого права помогать ей, но он здесь, получает удар за ударом, не защищаясь, не предпринимая для этого никаких действий. Ненормальное отношение, даже для тысячелетнего безумца, сломавшего для себя все запретные грани, переходя черту раз за разом, срывая тайный плод, желая избавиться от вековой тоски, усталости от всего, от незаживающих шрамов, незримыми уродливыми рубцами покрывающими тело. Наверное, хуже всего то, что он этого и хочет. Того, чтобы она делала это – наносила все новые раны, как сейчас, когда говорит ему в ухо все это, хотя того он не признает, не озвучит вслух свои желания, мысли, ведь он уже и так снял с себя маску. Она уже увидела его истинного, но, видимо, он и впрямь для нее монстр хуже всех прочих, раз не верит в его искренность – ведь только монстры не чувствуют боли, не любят и не страдают. Что же он чувствует? Что именно режет его на части и обрывки изнутри, прорываясь наружу, высвобождая внутреннюю необузданную ярость, с которой обычно имеют дело все, весь мир, каждый, кроме нее?
Правда есть и еще что-то… восхищение ею – это та Надя, которую он видел в лесу, когда она пытала его за причиненную им некогда боль, вонзая в его сердце стрелы, которую видел три столетия назад, когда он ее ломал на куски, изрешетив ее тело в тщетно поиске выхода от скуки, и он улыбается, пока она сжимает его плечи. Она поразительна. Задумать сумасбродную попытку попробовать что-то новое для них обоих, чтобы затем, несомненно, получить по заслугам – не то, что нужно им сейчас, но он не удерживается, ловит ее в свои объятия, прижимает к себе, не обращая внимания на ее рану, запах от которой осторожно просачивается в воздух, насыщая его уже знакомыми приятными оттенками. Качает головой, странно кривясь и от боли, и от веселья, причудливо смешавшихся между собой, перевившихся друг с другом в плотный канат, оплетшим его в прочные путы, завязавшись тугим узлом. Нежно гладит ее по щеке, зарывается в темные локоны, обнимая крепко, не давая ей вырваться, сбежать, заботливо, точно пытаясь согреть, чувствуя то, как по ее артериям бежит горячая кровь, отчаянно пульсируя, свободно живя. Нет, он не хочет причинять ей боль. Нет, это не попытка убежать от своей, той, что грызет его прямо сейчас. Нет, он не собирается отвлечь ее. Он обнимает ее так, как будто сейчас она исчезнет, растворится в воздухе на молекулы и окажется в ином месте, как будто он видит ее в последний раз.
- Нет, милая Надя, мне не нужно, чтобы ты делала меня лучше. Я всегда буду хуже всех своих сородичей, хуже всех в своей семье – меня бесполезно исправлять. Ты не тот человек, что будет делать меня лучше – ты никогда не захочешь этого делать, ведь я для тебя монстр, верно? Ты тот человек, который делает меня живым. И я не знаю, что делать в такой ситуации, когда чувств становится слишком много. Я пытаюсь рассказать тебе о них, чтобы ты поняла, но не могу, – неожиданно алчно наслаждается ее близостью, едва ли не касаясь губами ее щеки, умиротворенно выдыхая. Ему это нужно. Чтобы утихомирить, сдержать на привязи злость на самого себя. Чтобы ненароком не ранить ее. - Скажи мне все, что хочешь, причини боль, если тебе так будет лучше. Тебе достаточно слова, чтобы сделать это. Это легко, Надя,и нам с тобой станет еще больнее, когда будет сделано то, что было задумано минутами ранее, еще в машине, когда ты спала, ни о чем не подозревая. Голос снижается до полушепота, но она все услышит. Что-то будет разломано навсегда, но он постарается починить. У него не получится, он знает, и это злит, но он попытается.
- Тебе нужно отдыхать. Пожалуй, я все же попробую напоить тебя глотком своей крови. Традиционно из стакана или из ложечки? – полушутливо приподнимает брови, отчаянно утаивая безысходность, но у него и так не выйдет – она разломает маску, как и всегда, одним презрительным взглядом, и раны, как обычно, не заживут. Он готов.

+1

22


ты и я, мы живы,
и то, что мы чувствуем, – настоящее.
мы можем бежать быстро,  как никогда.

          Война. Кругом война. Она обуревает. Она поглощает. Она лишает нас разума. Сводит с ума, застигая врасплох, когда мы больше всего уязвимы. Пытает, мучает, дёргает за верёвочки _ ниточки, делая из нас тряпичных кукол – марионеток. Мы кто-то? Нет, не уверена. Кажется, мы никто. Превращаемся в пыль, разносимую по ветру. Разбиваемся. По частям, медленно-медленно, пока есть чему ломаться // костями наружу // змеёй сворачивая душу. Образовываются дырки в тех местах, откуда вылетели частички души, превращаясь в бабочек, чьи крылья давно порваны и потёрты, став грязными, пыльными, собрав на себе вековую боль, которая передаётся по воздуху. И стоит ей просочиться в лёгкие, как холод начинает сочиться своим быстрым потоком многочисленных льдинок по венам / растекаясь по капиллярам. Я зависимая. От кого только? Исключительно от тебя или от твоего отношения ко мне, которое меняется со скоростью света, заставляя по-новому смотреть на тебя, но при этом всё равно продолжать видеть монстра. Ты не изменишься. Смирись с этим, пожалуйста. Может, какая-то часть меня действительно хочет _ жаждет _ желает видеть в тебе кого-то настоящего, искреннего и не такого монстра, каким ты был со мной практически при каждой встречи. Может быть, та часть моей души просто хочет к тебе, невольно начиная тянуться всё ближе и ближе? И ты мне нужен. Становишься нужным, необходимым, подобно воздуху.

            Ты разбиваешь свои мечты. Разбиваешь свои давно построенные стереотипы. Ради чего _ кого? Зачем стараешься, если всё рано или поздно превратится в густую белоснежную пыль, унесённую тяжелыми восточными ветрами близ к морям, бушующим и плачущим от количества боли, что скопилось на их душах. Внизу _ наверху. На поверхности водной глади, которая показывает отражение твоего далеко не умиротворенного и блаженного лица, а скорее обреченности, разочарования и раздираемой когтистыми лапами души, что превращает лишь в отголосок какого-либо существования. Её больше нет. Конец. Вместе с тем не становится и тебя, потому что многочисленные вопросы в голове заставляют потеряться и обратиться в шипящую на целый мир змею, которая отравляет жизни всем ненавистным ей людям. Ничтожества. Ты теряешь последние частицы трезвого создания, становясь лишь памятью в его голове, его мыслях. Почему так уверена, что он будет помнить тебя спустя ещё столетия? Ты умрёшь, ты больше не вернёшься в этот мир, потому что здесь для тебя не будет место – смертным не положено возвращаться, когда они только что пали на поле боя. Смертным не положено вставать из своих могил, пропитанных сыростью и заросших сорняками. Сгустившиеся над ними тучи проливают очередные дожди, закрывая ими некогда память о том, кто «покоится с миром», находится рядом с природой, отдавая своё тело на растерзание // принося в жертву, пока душа ищет умиротворение, ищет свой покой, но лишь ещё больше сходит с ума. Когда смотришь в его глаза, находишься рядом, протягивая руку в жалкой надежде прикоснуться к нему, почувствовать хоть какое-то тепло вместо сквозящего отовсюду холода, но что в итоге? Что ты чувствуешь, когда невесомая призрачная рука касается его щеки? Что чувствует твоё уже давно не бьющееся сердце, когда у тебя нет никакой возможности находиться рядом, а лишь наблюдать со стороны, как бы горько это ни звучало? Как ты умираешь, будучи мёртвой, когда не можешь почувствовать на себе тепло прикосновений его ледяных рук, начиная постепенно забывать – каково же это? Преодолевать препятствия вместе, держась за пальцы так крепко, что ссадины _ лёгкое жжение остаётся на века на теле и в воспоминаниях. Идти в ночи сквозь стаю вопящих демонов, сходить с ума, метаться из стороны в сторону, но постоянно удерживать друг друга, чтобы не потеряться, чтобы не исчезнуть из жизни друг друга навсегда. Тогда мы впервые почувствовали, что оказались как-то нужны друг другу, не зная на самом деле, кто кем является. Мы лишились масок, лишились ярлыков, лишились всего на один только вечер, который прокрался витиеватыми разноцветными узорами в наши тела, разливаясь теплом по капиллярам и подбираясь к сердцу, чтобы подпитывать эту батарейку новой жизнью, яркой и насыщенной, которой показывает тебе он. За одну только ночь. Она сотнями тысяч картинок проносится перед глазами, играясь разноцветными красками, когда поднимаешь потускневший серый взгляд на солнце. Она греет в холодные моменты, когда ты находишься по ту сторону реальности, умирая _ разбиваясь _ страдая и отдавая свою душу на растерзания стаи воронов. Они ждали этого. Новая пища, которую они почему-то решили отхаркивать, не воспринимая всерьёз, а зарывая остатку в сырую грешную землю, приблизительно там, где ты будешь стоять _ лежать, пытаясь в этой пустоте [мрачном поросшем хвоей лесу] увидеть до боли знакомый и родной силуэт, услышать его бархатный голос и снова заглянуть в глаза. Почувствовать… что? Холод? Снова пустоту? Это сводит с ума, потому что у него где-то там новая жизнь, лишённая воспоминаний, а ты… ты продолжаешь гнить душой, бережно храня то, что смогло стать таким дорогим. Всё закончится именно так. Он наиграется, уничтожив тебя насовсем, а ты примешь это как должное, ведь со временем убедишь себя, что терять больше нечего. Ты потеряла в своей жизни последнее – рассудок от теплоты его прикосновений.

           Разбитый потерянный взгляд – всегда так, когда что-то мучает, грызет изнутри. Сомнения, не дающие покоя, притупляющие всякие чувства, но мучающие сильнее, чем лезвие остро заточенного ножа, которое так осторожно проходится по груди, вскрывая сердце в надежде соскрести весь тот сгусток льда и обиды, что скопился на бляшках. Как можно заглушить такую физическую боль, которая возникает при каждом твоем вздохе, при каждом твоем взгляде, прикосновении? Как можно убить её ещё в зародыше, чтобы не пускать наружу, чтобы не позволять тебе завладеть мною окончательно, чтобы не отдаться, подчинившись власти капризного вампира? Как выбраться из западни, построенной по твоей лишь внезапной прихоти, не имеющей особо никакого смысла. Я всё чаще начинаю притуплять моральную боль физической, кусая внутреннюю сторону губы, чувствуя этот противный [а ранее такой родной и приятный] металлический привкус багровой жидкости, которая стекает прямиком в глотку, разливается. Так я не слышу, с какой силой колотится сердце. Не слышу собственного сбивчивого дыхания, которое раскрывает перед тобой все мои карты. Ты умеешь доводить. Умеешь поставить в неловкое положение, мучить, дергать за ниточки. Ты знаешь, что нужно сделать, дабы любая девушка тебе поддалась, падая в объятия. Но я, Кол, я не любая. Я всё ещё хочу [пытаюсь] тебя отталкивать, отгоняя всякие сомнения, прокрадывающиеся на мягких кошачьих лапах в рассудок. Тихо, бесшумно, будто смерть со своими холодными костлявыми руками оказывается за спиной, утягивая в смертельный водоворот, утаскивая в самую преисподнюю, где мы ещё с тобой встретимся. Обязательно встретимся. Неужели не веришь, что рано или поздно ты сломаешься, выдавив собственное сердце, став соколом, что пытался от оков улететь ввысь, к своей свободе, но вместо этого упал ниже своих жертв, захороненных глубоко в ледяной земле, где кости их давно пропитались ядом, как мои пропитываются твоим. Прикосновения, взгляд, кровь – всё это становится моим ядом, который отравляет жизнь, собираясь горечью кислых ягод на кончике языка, которые так хочется выплюнуть. Однако я неловко замираю, уставившись на тебя в непонимании происходящего. Какого черта? Зачем ты снова мучаешь меня, заставляешь едва не падать от подкашивающихся коленок в твоих сильных ледяных руках, которые когда-то дарили мне тепло, согревали в мартовскую ночь. Она всё ещё не выходит у меня из головы, Кол…
— Ты спятил? Отпусти меня, Майклсон, — и хочется кричать, вырываться, просить его убраться навсегда из моей жизни, долбя кулачками по широким плечам _ груди. Хочется довести себя до истерики, превратившись в маленького слабого ребёнка, который просто устал смотреть на эту жизнь через призму чужих глаз, жить в сильной оболочке, которую якобы воспитала моя мать. Я не могу, черт возьми, я, правда, так больше не могу, потому что ходить по шаткому разрушающемуся прямо под ногами мосту – невозможно. И если я буду падать, то я утянуть тебя за собой.
З а м и р а ю .
На мгновение в твоих объятиях, сносит крышу от горячего дыхания, обдающего щёку, пока губы воздерживаются от желания оставить незначительный влажный след. Хватит, прекрати. Ты снова берешься за своё, правда? Тебе снова хочется меня  у б и в а т ь .
Ладно.
Мы сыграем, но теперь по моим правилам.
— Я не хочу тебе больше ничего говорить. Я не хочу слушать о твоих чувствах, какими бы они ни были. Потому что тогда, боюсь, я тоже начну что-то испытывать, понимаешь?! — нет больше пристального взгляда глаза в глаза, есть только пустота, которая открывается мне за твоей спиной, пока я держусь из последних сил, сжимая пальцы в кулаки на твоих плечах. Не готова смотреть в твои глаза, потому что боюсь сейчас увидеть там не монстра, а кого-то, кто был со мной тогда, в ту яркую мартовскую ночь, отложившуюся в моей памяти _ судьбе _ сердце надолго, а то и навсегда. Всё же она [ты] изменила меня, показав жизнь с другой стороны зеркала, заставив вдохнуть её в себя и просто идти вперёд, оставляя за спиной всякое разочарование, которое столетиями преследовало фантомами. А сейчас… сейчас я просто не хочу тебя видеть. Ни тебя, Кола. Ни тебя, Калеба. Хотя, для меня вы единое целое, и совершенно неважно, чьё лицо на тебе было. Однажды ты показал, что не всегда способен быть монстром, проливающим кровь невинных людей и оставляющим за своей спиной горы трупов. Ты показал мне, что тоже умеешь чувствовать. Что тоже умеешь жить.
От этого почему-то становится страшно.
Вскрывать твои вены, пускать тебе кровь, доводить до сумасшествия, возбуждая все рецепторы. Да, я хочу именно этого вместе со стремительно колотящимся в грудной клетке сердцем, что секундами позже выпрыгнет наружу – прямо в твои руки. Хочешь? Забирай. На большее ты не способен. Только сжигать, только причинять боль и играть с людьми, как с игрушками. Ладно, может быть, со временем я уверю себя, что это не так, но сейчас… сейчас я уже не знаю, что думать. Я потерялась, Кол. Я запуталась. И впервые почему-то я чувствую себя слишком слабой, хотя из последних сил скрываю это ноющее под ложечкой чувство, ведь ты не любишь, когда я такая, верно?
Проводить осколком по твоей шее – неаккуратным, грубым, тупым, резко обрывающимся, не доходящим до сонной артерии, но позволяющим паре капель крови стремительно стекать по изгибам вниз. Постараться, успеть подхватить их, не оставляя поцелуев, не оставляя ничего, что будет напоминать о какой-либо близости. Ожоги. Твоя кровь обжигает меня изнутри, разводит пожар, который я не могу потушить. И мне отчего-то кажется, что рана вовсе не затягивается, а наоборот – становится ещё больше, кровоточит, убивает меня. Стоп, главное – оставаться на ногах. Главное – больше не подходить к тебе, не позволять себе большего. Ничего. Совершенно.
— Ну, ты доволен? — вопрос, не требующий ответа, сорванный куда-то в пустоту под звуки завывающего за окном ветра. Вопрос, оставшийся висеть в ночи, в пространстве ледяного воздуха, становящегося нашим вечным спутником жизни и мягким одеялом на сегодняшнюю ночь. Вопрос, с которым я хочу оставить тебя, раздавливая каблуком стекло по паркету, чтобы оказаться как можно дальше, чтобы не смотреть, не слышать, не чувствовать.
— Я сама выберу себе комнату, не переживай,надеюсь, я не задержусь здесь надолго.

+1

23

it's still the same.
pursuing pain isn't worth the light I've gained.
we both know, how this will end, but I do it again.

http://savepic.ru/9836198.gif

Фальшивые улыбки растекаются иллюзией совершенного мира, не покрытого прозрачной пленкой неопределенности, безнадежности, липнущей мертвым жемчужно-серым туманом к холодной поверхности стен бесконечных здании, гладкому асфальту, покрывающему улочки городов, пристающей к лицам людей маской, порождая в каждом желание лгать, рваться к власти, играть во все те же игры, приевшиеся ему за такое количество времени, как вечность, неотступно следующую за ним тяжелым ледяным шлейфом. Посреди всего этого, посреди вечного хаоса, тьмы рано или поздно начинаешь ценить каждый миг, остро блеснувший полоской света, пронзившей заморозившиеся артерии слабым электрическим зарядом, выцеженным из многочисленных молний, высекая искры прямо рядом с мертвым сердцем, зажигая его, заставляя гореть его с новой силой в огне из чего-то совершенно нового. Жестокость не исчезает, эгоизм остается, язвительно смеясь маняще сладким смехом – они не уходят, они проросли в душе огромным древом всевозможных пороков, вцепились в сознание, пропитав каждую мысль своим смертельным ядом, они подстраиваются под обстоятельства, заставляют разум обманываться самим собой, приводя логические выводы, просчитанные математическим путем, они не пытают – они отравляют. Такие, как он, те, кто есть – холодные и бездушные твари, ищущие свое заветное место под солнцем, понимая одновременно и то, что его на самом деле нет – для них не существует ничего подобного, и не будет существовать, они потеряны для всего этого мира, даже для самих себя, они олицетворяют смерть в самой чудовищной из возможных форм, но ведь это все не означает то, что они не могут чувствовать и жить. Он не знает этого. Тысячу лет он уверенно говорил, что все подобное, что все это – бред, наивное чаяние бесполезных мечтателей, безнадежно оторванных от жестокой реальности, не желающих видеть мир в истинном его обличии, запачканным кровью и разрухой, покрывшим окружающее тленом и темно-янтарной ржавчиной, подтачивающей его фундамент ежечасно. Тысячу лет он не верил ни во что подобное, в то, что может существовать что-то такое, такие чувства, ведь он всегда был вовлеченным в сумрачное бессмысленное так называемое веселье, помогавшее ему избавляться от сотен проблем, теперь же… теперь оно его подвело, разочаровав его, пресытив, вынудив его откинуть ненужные более миражи, гниющие на глазах от переполняющей их пустоты. Тысячу лет он ошибался, лгал самому себе, но побывав в Аду, спустившись на самое его дно, кишащее червями, пожирающими живое, встретившись лицом к лицу со своими демонами, прозрел, впервые взглянув на собственную жизнь со стороны. Он не верил, что может сам испытывать это все, но вот она ворвалась в его жизнь, и… Она похоже на него и смотрит – на этого монстра, ничуть не изменившемся за три столетия, оставшемся прежним со всеми своими бесчисленными грехами, пороками, собравшими в себе всю грязь и пыль, пропитавшихся кровью всех тех, кого он убивал, лишал жизней бесчувственно, жестоко, ломая их жизни, судьбы, не задумываясь об этом ни на секунды, удовлетворяя свое эго, умиротворяя настойчиво визжащую скуку, сжимающую его время от времени в стальных тисках. Ты его видишь, Надя? Таким он и остался, несмотря на все те изменения, что произошли с ним, несмотря на постепенно налаживающие отношения с семьей, несмотря на первых друзей, появившихся в его жизни за очень большой промежуток времени, несмотря на то, что он научился прощать и ставить на первое место жизни дорогих вместо самого себя – нет, он все тот же, и она его таким видит. Хотел бы он, чтобы все было несколько иначе, хотел бы он действительно измениться, хотя бы ради тех, кто этого заслуживает, ради нее, но, раз за разом он неосознанно поступает так, как привык, поступает согласно его личным правилам, принципам, въевшимся в него на подсознательном уровне, соединившимся с ним на уровне атомов и молекул, ставших скорее инстинктами, фактором, которому сложно воспрепятствовать. Все, что происходит сейчас, запутывает его, так как все это уходит на задний план, так как она рядом, и она все меняет. Мир уходит в небытие, оставаясь где-то за горизонтом вечно шумным, хаотическим скоплением людей, вампиров, оборотней, ведьм, различных гибридов и даже призраков, врывающихся потоком леденящего воздуха в жизнь, привнося одиночество в размеренную жизнь. Черное небо плещется, принося из далеких краев волны облаков, плывущих из ниоткуда в никуда, движущихся бесцельно, без напряженного желания попасть куда-либо, без будоражащих клетки тела надежд, проливая только кровавые потоки ливня в тщетных потугах смыть несчетные порочащие грехи с городов _ с людей. И издалека доносится вой затерянных душ. Они живут в собственном мирке. Видят только то, что им уготовано. Все это остается где-то там, пока она здесь, пока он дышит ею и живет. Жадно. Настойчиво. Забыв все правила.
Если бы он был немного лучше, то он бы оттолкнул ее от себя, приложив максимум усилий для того, чтобы она никогда больше не увидела его, чтобы никогда больше не услышала о его существовании, чтобы она жила, а не падала вместе с ним, обгорая в багровом пламени, позволяя своим крыльям преображаться в тлеющие, обуглившиеся дочерна обрубки. Если бы он был немного сильнее духом, он бы отпустил ее, но он слаб. Он чувствует себя навязчивым ребенком, не знающим, куда себя девать. Каждый раз под полукруг ярко-желтого цвета падающим на сырую землю от старого фонаря выползает какая-то новая эмоция и сдавливает виски тяжелым обручем, перетягивая свое внимание на себя, и каждый раз оно уделяется только ей. Он молчит, вспоминая неделю, протянувшуюся сплошной неясной нитью после их последней встречи – что-то было, что-то случилось, какие-то знакомства, и он даже может назвать имя, воспроизвести перед глазами точную картинку, повторить слово в слово беседы, фразы, произносимые им и его собеседниками, но если быть честным, то при этом он не забывал о том, что произошло в Мистик Фоллс, в холодном лесу, погрузившимся в лоно осени гораздо раньше самого города. Он не забывал и тот клуб, наведавшись в него раз, но встретив там лишь одиночество и безнадежность – нет, дело не в месте, дело в ней. Она вытянула его из пучин отчаяния, тогда, когда он готов был сдаться и опустить руки, помогла, дав ему понять, что и он все еще может жить, что и для него существует своя собственная дверь в жизнь, что он может не только падать. Что он мог сделать, кроме того, чтобы поплутать, исходить несколько дорожек, сплетенных между собой, повторяющих сценки друг за другом, но с новыми декорациями и новыми актерами, пройти некоторый отрезок пути, а потом вернуться к ней? Оказаться где-то поблизости, мешая ей, ломая в очередной раз что-то еще – коварный способ помучить и себя, и ее, изощренный метод для причинения боли им обоим, но иначе он не может. Не может не поставить и себя, и ее в странную ситуацию, прямо как сейчас.
Напряженное, щекочущее чувство, прокатывающееся зарядами, точно от электрошока, по коже, заставляет замереть, уткнувшись лицом в ее волосы. Ощущать тонкое и хрупкое тело в своих объятиях, пусть на небольшое время, пусть всего на несколько секунд, пусть потом она больше не подпустит его к себе, но это того стоит. Почувствовать всем телом ее тепло, к которому он так тянется. Кажется, он немного сходит с ума, ведь иначе это не объяснить. В ее руках полная власть, а он все еще ничего не знает. Кажется, тысяча лет, вьющаяся пыльным, застарелым, обветшалым ураганом за спиной, должна была подсказать ему ответ на любой вопрос, дать неуловимый намек, ткнув его лицом в истину, рассыпавшуюся на мириады кусочков мозаики, не способную сложиться в его сознании в полноценную картинку. Ее слова заставляют немного улыбнуться – нет, не отпустит, не даст уйти. Он эгоист. И он хочет сделать то, за что прощения он получит не только от нее, но и от себя. И как поступить правильно? Как не упасть? И что будет тогда, когда все начнет ломаться, трещать, как зеркало, попавшее под удар травящих сомнений, и крошиться, падая на пол, попутно оставляя на ладонях и пальцах сотни мелких порезов, болезненно ноющих, незаживающих, падая и окрашиваясь в яркий багряный цвет? Ее запах немного кружит голову, но ее последующие слова отрезвляют, заставляя застыть на месте, не отпуская ее, вслушиваясь в ее сердцебиение, потому что на несколько секунд они – единственное, что он может слышать, во что может вслушиваться, немного игнорируя цепенящую боль где-то внутри, певшую промозглым отсыревшем ветром с моря. Вероятно, она права, что бежит от него, настойчиво, не сдаваясь, ведь он не из тех, к кому можно что-то чувствовать. А он? Что с ним? Он попал в ловушку, расставленную ею неосознанно, бездумно, даже без желания, добровольно позволил себя заковать в стальные цепи, сам того не заметив. Чувства без имен, эмоции, играющие в собственную игру, попытки казаться равнодушным, спадающие с лица маски, обнажающие до предела напряженное от бесполезных слов лицо, разбитые старания беззаботно улыбаться – все это стало его настоящим, просачивающимся сквозь дебри происходящего, прокладывающего путь к своему месту. Просить о помощи некого, только ее. И он все еще верит, что она поможет. Скажи, Надя, что дальше? Она гонит его прочь, отталкивает от себя и просит молчать, и он так и сделает, но не отпустит. Будет держать слишком крепко.
- Я буду молчать, раз ты так желаешь, но я не смогу отпустить тебя, – попытаться поймать ее взгляд, проигнорировав внутренний взрыв эмоции, распространившийся по организму шипящим обмораживающим паром, заставившим вновь и вновь прокручивать  то, что она сказала парой минут ранее. Это не игра, и он не хочет устанавливать в ней какие-либо правила. Не хочет делать что-то, что навредит ей, но иного выхода он не видит, и он вновь оказывается в тупике, поросшем его колючими поступками, ранящего при каждом шаге. Он делает неверный выбор, но она ведь только так останется рядом. На какое-то время. Затем он окажется выброшенным ледяными волнами на промерзший берег в полном одиночестве и будет вынужден бродить снова по затерянным тропам под густым туманом, не разбирая пути, с нежеланием разбираться с какой-нибудь очередной проблемой, свалившейся на его семью _ на него _ на кого-то еще в обнимку с бутылкой виски. Кажется, это его удел.
С неохотой выпустить ее из рук, позволив ей разрезать кожу на шее – он даже не замечает этого, уйдя в свои мысли, пока не чувствует как его кровь алой струйкой начинает стекать из заживающей на глазах ранки, пока не чувствует ее быстрое, мимолетное прикосновение и горячее дыхание, пощекотавшее на секунду, оставляя неожиданно приятно обжигающую рану. На миг посмотреть в ее глаза, как бы спрашивая о том, что с ним _ с ней _ с ними. Она не ответит. Никто не ответит.
- Лучше себя чувствуешь? – как-то с заботой – он действительно хочет знать, что она в безопасности, что она не страдает… он хочет это услышать, хотя знает то, что ее мучает иная боль, та, что сидит в ее сердце, плотно вплетшись в него, запустив свои щупальца глубоко. Хотел бы он исцелить ее, но он не может помочь даже себе. Он может только обезопасить ее от реальных проблем, избавить от того, что мучило там, в том городе, хотя и сам является одной из причин ее мучении. - Если займешь мою комнату ненароком, то я не буду против. Перееду на диван. И если ты голодна, я могу что-нибудь приготовить, – улыбается, что-то предлагает, хотя почти на девяносто пять процентов уверен в том, что она откажется. Ей нужно отдохнуть, а он вряд ли уснет сегодня. Сегодня он вряд ли начнет думать о чем-то другом, незначительном и ненужном, вряд ли перестанет прокручивать каждую сцену этой беседы, переживая все снова и снова.

+1

24

how can i sleep if i don't have dreams
i just have nightmares
how can it be
i still believe something is out there

https://66.media.tumblr.com/0c9ea0971f43d3e515f0f5d854ee5d33/tumblr_o56avckg3P1rimzr3o1_r3_250.gif

Проводя время наедине с сумбурными мыслями, притворяющимися ночными кошмарами, что неустанно терзают когтистыми лапами по мозгам, по душе, и без того страдающей вот уже столько времени. Плачет, взывает о помощи, выкрикивая в пустоту, потому что более никто не услышит её, оставляя в одиночестве, в сладком _ горьком тумане, впитываемым в лёгкие, забирающимся под кожу, окутывая ядовитыми путами _ цепями.

          И сердце сжимается, переставая лить бесконечный поток слёз, что разбиваются о землю с космической силой, отдаваясь в ушах гулким эхом. И сердце лопается от стали, пропитавшей _ сжавшей его, чтобы превратиться лишь в чью-то разрушенную жизнь, упавшую с высоты птичьего полёта. Нет продолжения, нет способа выжить и выкарабкаться, когда считаешь это таким необходимым, таким нужным, таким значимым, потому что больше ничего не может придать тебе возможности дышать и существовать. Последняя соломинка, за которую хватаешься, чтобы выбраться с глубин морского дна, вдохнуть кислород, избавляя от тины, что тянет обратно вниз. А потом разжимай. Со всей силы [без чувств и сожаления] отпускай свою жизнь. Она уже не нужна. Она не для тебя. разожми кулак, чтобы отпустить себя на волю, возгореться _ взлететь пламенным фениксом к облакам, чтобы спалить их дотла, загубив всех, кто когда-то дёргал там – наверху – за ниточки  твоей куклы. Бросай. Бросай на всякий произвол судьбы. Забывай _ забивай _ растворяйся. Заверь себя в обратном, отказываясь от реальности. Играй. Просто играй с новой ролью, новой маской, которая тебе совершенно не идёт. Переставая жить, уже ведь поздно что-то менять, к чему-то стремиться, чего-то хотеть, ибо ты сделала свой выбор, ступив в самую грязь, чтобы раздавить в кулаке [таком худеньком _ безнадежном _ едва сжимающимся] свою жизнь с силой, присущей кровожадному, голодному хищному зверю. Скажи. Крикни всему миру, что тебе ни капельки не больно, что тебе уже давно абсолютно плевать на существующие реалии, превратившиеся лишь в горстку серого дыма, покрывающего твои плечи холодными зимними ночами. Зима всегда приносит с собой этот холод, приносит разочарование и невыносимую жгучую боль внутри, где давно оледеневший и мертвый орган едва качает отравленную его ядом кровь. Каждый вдох может оказаться последним. Каждый вдох – будто очередной нож в самое сердце, разрезающий его на куски. Так и живёшь, самостоятельно уже начиная вскрывать свою грудную клетку, день ото дня отрезая [или жестоко и беспощадно вырывая] твой (не) живой орган – сердце. Однажды это всё уйдёт, однажды это всё испарится, оставив на этом месте лишь пустоту, вопящий холод и дующий с востока ветер. Однажды ты больше не будешь скулить по ночам, глядя в белый потёртый потолок. Однажды ты больше не будешь смотреть в зеркало на свои поломанные и разорванные крылья. Однажды тебе станет совершенно плевать на то, что испытываешь, когда медленно [жестоко и властно] разрезаешь себя на кусочки. А сейчас [не наступило твоё время ещё // время блаженства, спокойствия и полного равнодушия, закрадшегося прямо под кожу] ты живёшь по привычному расписанию. Просыпаешься с лёгкой тяжестью в голове, вместо завтрака позволяя обжигающей янтарной жидкости смочить горло, придавая чуть больше сил, благодаря котором день вроде бы задаётся, а вроде бы такой же унылый _ скучный, делающей тебя невидимой тенью среди окружающих, потому что чей-то кофе оказывается в твоих руках, потому что глоток горячей пряности заставляет тебя поморщиться и вылить на сыроватый от утренней росы газон чёрную воду, разбавленную на самом дне горсткой почерневшего сахара. А потом ты сжигаешь зажигалкой подобранную у чьего-то дома газету, потому что она становится ненужной, когда на пожелтевших листья у тебя уже есть какие-то очерки, воспоминания, портреты из этих газет, что составляют историю. А ты всегда любила делать зарисовки, аккуратно выводить узоры на помятой бумаге, которую прячешь не под подушкой, а под оторванным в углу паркетом. Недолго им там храниться, потому что потом ты отпустишь их на свободу, как птиц. Поднесёшь руки к ветру, позволяя забрать твои воспоминания, твои чувства раз и навсегда. И тогда… Тогда точно ножи перестанет разрезать на кусочки едва бьющееся сердце. Тогда не будет уже никаких чувств. Никакой памяти. Никакого Кола Майклсона, ворвавшегося в самую душу. Не будет н и ч е г о . И, может, так у тебя будет возможность выжить. Пусть даже самая крохотная, самая незначительная. Только одна часть – не разбивается она, не терпит того, чтобы ты опускала и без того опущенные ниже некуда руки – будет взрываться от негодования, будет злиться, кричать, заставляя избрать для тебя другой путь, уверяя, что жить как прежде – это не жизнь. Ты погибнешь быстрее, чем переродилась.

            Так возьми себя уже в руки!
            Хватит поддаваться скоплению этих непонятных чувств.
           Хватит подчиняться чужим правилам.
            Дыши. Дыши вместе с ним, его воздухом. Забудь того, кто перекрыл тебе недавно кислород, уничтожив, кажется, всё самое хорошее, что ты смогла приобрести. Дыши теперь другим. Он поможет, будь уверена. В прошлый раз у него же получилось.
            А потом живи. Живи, как никогда прежде. Будь собой, не падай ниже в самое пекло, не тащи его за собой, но бей в тот момент, когда он захочет уничтожить тебя. Живи по своим правилам, не подчиняясь его воли. Живи [ с ним ]  как можно дальше от него, чтобы не сорваться над силой манящего искушения. Отпускай всё, пока есть возможность, а потом – со временем – решишь, что будешь делать с какими-то непонятными [ внезапно образовавшимися внутри тебя ] отголосками чувств.

ТЕРПЕНИЕ, ТЫ ИСПЫТЫВАЕШЬ МОЁ ТЕРПЕНИЕ
если я для тебя всё слишком усложнила
ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ЭТО ИЗМЕНИТЬ
надеюсь, ты сможешь быть искренним, сможешь быть честным
С О    М Н О Й .
в вечной погоне за мечтами
ПОЧЕМУ ТЫ НЕ УХОДИШЬ? ПОЧЕМУ ВСЕГДА РЯДОМ СО МНОЙ?
http://s7.uploads.ru/b6B1F.gif http://sa.uploads.ru/xJOt5.gif http://s9.uploads.ru/GDEtY.gif

            Он распускает мои нервы по швам. Трещат. Издевается. Излюбленное занятие, впрочем, чего еще можно ожидать от тысячелетнего психопата, который убивает людей исключительно ради собственного развлечения? Что можно ждать от кровожадного монстра, когда-то пытавшего меня только от скуки, когда не было иных развлечений, когда он оказался один, подобрав себе подходящую игрушку, с которой не должно было быть скучно. А в итоге? В итоге игрушка сбегает от тебя, после чего твой призрак с вопящим демоническим воплем начинает преследовать, хватать за плечи, сжимать так больно _ так грубо, что, кажется, до сих пор сохранились невидимые горящие отпечатки твоих пальцев. Секундами ранее они просачивались сквозь волосы, а я вдыхала аромат твоей крови _ тела, до сих пор щекочущий ноздри, будоражащий сознание и возбуждающий всё рецепторы до предела. Каждая секунда рядом / наедине с тобой заставляет окунуться в прошлое, увидеть мир ярких красок и огней, где ты был моей бурей, моим ураганом, моим солнцем, звездой, что освещает путь в ночи. Ты был единственным, кем я могла дышать, кем наслаждалась и кого не хотела отпускать. Я распускалась _ разбивалась. Перестала быть на том этапе жизни кем-то, в чьих жилах течёт кровь самой Кэтрин Пирс. И что-то отдалённо похожее происходит со мной / нами сейчас, навевая мысли о прошлом, но на манер такого жестокого настоящего. Мне хочется сильнее довести тебя до безумия. Мне нужно видеть твои чувства, твою реакцию, твоё всё. Может, по большому счёту я буду напоминать сейчас свою мать, но какая разница, когда ситуация к данному располагает и, кажется, что грех ею не воспользоваться, не думаешь? Так давай посмотрим, кто и чьи теперь будет нервы пускать по швам?

            Невесомые шаги, не отдающие даже эхом от паркета, теряются в воздухе, затмеваемые шорохом падающей одежды. Осторожно, на носочках по холодному полу, отчего мурашки идут по коже, стаей по спине, а затем выдыхаю тяжело и в тишину, которая давит на разум, пробирая холодом до самых костей. Как тот ветер, что свистит где-то за окном, бьется в стекла, но его не пускают, не желая здесь видеть. Но за один только стук сердца о грудную клетку _ рёбра, как холод проходит, сменяясь пожаром, стоит столкнуться с ним взглядом, как на лице вырисовывается лисья язвительная ухмылка вместе с блеском в янтарных глазах.
— Лучше достань мне какую-нибудь одежду, иначе мне придётся прямо так и ходить, — мне не хватает фирменной усмешки Кэтрин, которая, к слову, всегда раздражала, но  какая сейчас разница? Мне хочется, до пронзительного в кончиках пальцах тока, довести _ вывести Кола из себя, ведь на уме всё крутится и крутится одна мысль, которую я просто не могу оставить не озвученной. Спасти, защитить, сберечь, не может отпустить… Майклсон, ты кажешься мне всё более мягким и предсказуемым. Кому же ещё кроме меня ты говорил эти слова? Кого ещё также обещал защищать от окружающего мира? Кто остался тебе небезразличен, отчего какой-то укол ревности поселился в закромах эгоистичной мёртвой души. Хочется сказать _ высказать, просто хочется опустить тебя до той же планки, куда упала я.
— А знаешь, — задумчивое лицо, язвительный и  почти не дрожащий голос, вальяжные движения _ походка. Три шага вперёд к нему, не рядом, не близко, но достаточно, чтобы отчётливо видеть его глаза и пробраться в самую душу в этот момент, когда я буду надавливать каблуком на его гниющие раны. Хотя, может, для него всё в прошлом? Может, для него эта одержимость давно прошла?
— Помнится, у тебя уже есть юная особа, которую ты также клялся защищать, оберегать от целого мира, холить и лелеять? Или я ошибаюсь? Хотя нет, слухи не врут, Майклсон. Неужели твоя игрушка убежала к своим ведьмам, а тебе просто захотелось опекать другую? Неужели ты действительно такой предсказуемый и одинаковый со всеми девушками? Что-то мне подсказывает, что тактику для всех ты избрал одну, и у тебя, к слову, неплохо получается заманивать к себе таких вот глупеньких и наивных. Ну, а меня ты просто покалечил, а я предпочитаю жить в доме с удобствами и бесконечной выпивкой, — как велика сладость мук, летящих стрелами в Кола. Как велико желание ещё больше надавить на него, прижать к холодному металлу и разрушить всю его жизнь на кусочки, чтобы я могла до конца убеждаться – это монстр, мне с ним не место. Ни за что. — Так всё же, мне интересно, почему ты не бегаешь сейчас за ней, как курица с яйцом, а тратишь время в пустую со мной? Уверена, ты тоже обещал ей никогда не отпускать, — и не спрашивай, откуда я всё это знаю. Кэтрин следила за каждым врагом, узнавая даже о малых изменениях в его жизни. Я подумала, что не стоит отставать от матери, а врагов своих нужно знать в лицо.

Отредактировано Nadia Petrova (02.09.2016 23:17:28)

+1

25

a voice screaming from within, begging just to feel again
can't find who I am without you near me
i'd give anything to live, without you I don't exist
you're the only one who saves me from myself

http://savepic.ru/9948544.gif

В земле, где безустанно царит тьма, под тяжелым свинцовым покрывалом, пропитанном тысячами крупинок пепла от тысяч загубленных надежд, разломанных и пустых, нет возможности выдохнуть свободно, нельзя взлететь и отправиться далеко, ведь крылья покрыты липким дегтем, волочатся за спиной, обветшавшие, жалкие, угольно-грязные, и каждый вдох приносит в легкие микроскопические частицы пыли, затрудняющей следующий шаг, заставляя задыхаться, кашляя, ловить ртом воздух. В земле, где царствуют мнимые боги и настоящие монстры, сошедшие со страниц библии Ада, сдирающие с плоти кожу и плоть с костей живых и немертвых, нельзя жить, безмятежно, беспечно закрывая глаза на окружающее, падающее на ледяную землю, заставляя лед покрываться мелкими разломами, издавая протяжный вековой стон бесконечного холода и одиночества. Он это делает. Закрывает глаза, выстраивая для всех ложно блестящую, выглаженную, до зубовного скрипа идеальную жизнь первородного вампира, не привыкшего относиться к жизни серьезно, по настоящему, и все видят его именно таким, каким он хочет себя показать, все считают его за такого, какого он играет каждый день перед всеми, все принимают его за избалованного ребенка, не привыкшего к тяготам и боли, не познавшего ни разу ничего стоящего за тысячелетнюю историю. Закрывает глаза и смеется им в лицо в ответ презрительные и разочарованные, усталые и забавляющиеся взгляды – они ничего не знают, редко, кто проникает под его вычищенную до ослепительного сверкания маску, редким он открывается, редким чужим – такие есть, но их так мало, и он так поздно понял о том, что их нужно беречь, охранять, что нужно всегда стоять на защите своей семьи и своих друзей. Он знает, каково это – терять кого-то, оборачиваться, ждать того, что сейчас услышишь умерший голос, но лишь ветер воет за окном, оставляя в тишине наедине с самим собой. Он знает, каково это – чувствовать, несмотря на тысячу лет проведенных в объятиях смерти, ее ложной подобии жизни, разрушая этот мир своими прикосновениями. Он знает столько всего, но не знает названия тому, что происходит сейчас, когда он находится рядом с ней. Острые эмоции, обжигающие до безумия, пробирающие до самых дальних уголков в сознании, затмевая омерзительно сероватой паутиной все прочее, все, что должно было и оставалось где-то за горизонтом, куда его взор не доберется, пристально изучая, внимательно окидывая взглядом. Неважно, все неважно. Хочется жить. Хочется дышать. Хочется перестать чувствовать боль, что грызет, продолжает пытать, вгоняя под ногти стальные лезвия, сдирая остатки ветхой, древней, потрепанной временем выдержки. Хочется, чтобы она была рядом. Похоже на каприз? Наверное, так и есть, но он не уверен. Он стремится ей доказать что-то, сказать, что для нее он уже не тот первородный вампир, которого она встретила в своих блужданиях по миру в тщетных поисках своей матери, пытается достучаться, толком не объясняя причин, похожих в его разуме на разломанные осколки стекла, раскрошившиеся, но постепенно собирающиеся в единое целое. Чувствуешь это? Как падают оземь стены, возведенные в надменном тщеславии, просквоженные непонятным страхом перед чем-то. Чем-то, что по-прежнему маячит на багрово-алом горизонте обещанием нового падения, надвигающемся бесконечной громадой темных облаков, переполненных с избытком холодными дождями и градом. Он упадет. Это вопрос времени. Она разрезает каждый раз в нем что-то, от чего сердце начинает биться все чаще. Одно ее слово приносит неимоверную дозу боли, но вместе с тем дает толчок в сторону верного пути. Ты делаешь это осознанно или он начинает бредить? Одно он знает – она тут не на одну ночь, не на одни сутки, не на одну неделю. Он не знает насколько она останется здесь, под воображаемой защитой, той, которую он может ей дать, как и не знает того, как и когда она испарится в оттенках темного и светлого, но это случится. Нет, не стоит о том думать, время не пришло все еще, пусть оно и уже начало свой неумолимый ход, течение, которое невозможно остановить. Лучше уделить скудно выжатое, вытравленное силой из реальности время ей. Хотя это в какой-то степени становится смешно и грустно – ведь этот промежуток времени для него равнозначен пяти минутам. Знает же, чем все закончится, знает, что она покинет его, освободившись, выдохнет, постаравшись забыть все, что здесь было, и уйдет, знает, что он останется, сжимая и разжимая кулаки в бессмысленной попытке унять возрастающую горечь, постарается спрятаться за чем-то ему совершенно ненужным, не имеющим ни капли значения, знает, что потом ночью вновь начнет приходить одиночество, нарастившее силу в десятки раз, еще более чудовищное, еще более сильное. Но он готов и на это. Она заставляет его идти на жертвы, которые стоят того. Ведь только видя ее, он живет по настоящему, каждой клеточкой своего тела и мысли. Не хочется думать о том, что будет после и к чему все это приведет. Не хочется думать о часе, в который суждено всему пасть, рухнуть подобно громоздким замкам, рассыпаясь на миллионы мелких камней, превращающихся в крошево с каждым жестоким ударом о землю. Все части сложатся потом.
Пора забыть о возможности стать для нее кем-то более врага, явившегося из злобно скалящегося прошлого. Пора смириться с реальностью, быть тем, кем он является, защищая ее по своему, так, как он и собирался изначально, быть рядом, как он и обещал. Он все так же будет протягивать к ней руки, надеясь получить хоть каплю того тепла, сумасшедшего жара, который внезапно образовался между ними в том клубе. Все так же будет стараться свести на нет ее ненависть, пусть и знает, что это надолго, но ведь не навечно – в этом мире нет ничего вечного, все постоянно меняется, уносится с течением кровавой реки времени и им же приносится, прибиваясь к мокрому берегу мелкими волнами, но пока что он в это не верит. Чрезмерно много боли, терзающей сердце, слишком много гнева, вырывающегося струями обжигающего пламени. Когда-нибудь все изменится, но не сейчас. Пока кровь продолжить проливаться из ран, появляющихся от незримых глазу пуль. Пока он продолжит чувствовать себя безликим и падшим, ступая по болезненным словам, ее словам, безжалостно проходящим по нему, пока он будет оживать и умирать снова и снова. Он будет убивать своих демонов, подбираясь ближе к ней, получать новых и вновь сдавливать их все в той же смертельной хватке, выжигая их из себя, оставляя в себе глубокие борозды не остывающих ожогов. Он будем вытаскивать и ее оттуда, куда сам едва не падает, если это потребуется. Он ведь ради этого борется. Ради того, чтобы она продолжала жить. Оставить игры в прошлом, здесь они не к месту, здесь им нет воздуха, нет пространства, ведь все заполоняют неопределенные чувства _ эмоции, скрывшиеся под маскарадными масками, которые хочется сорвать ногтями против их воли, прилагая для этого все свои силы. Не сдаваться и просто жить. Только вот необходимый морально кислород для продолжения жизни стала давать только она. Почему? Он не знает. Он ищет ответ на вопрос, но все попытки, все старания его смехотворны и пусты, они разбиваются вдребезги, сталкиваясь на запредельной скорости с глухой стеной непонимания ситуации. Она знает, что происходит? Он вглядывается в ее глаза, но встречает отголосок презрения. В некоей степени это даже обидно, но он тщательно подавляет это в себе, зная, что она имеет на это право. То, что было три века назад, он не хочет вспоминать, не хочет о них думать. Он бы попросил и за них прощения, но, кажется, и это станет тихим эхом, которое раствориться в воздухе, в стенах, в которые оно проскользнет, разойдясь едва слышимыми вибрациями, и, кажется, что он сам не видит в этом смысла. Он отпустил прошлое от себя, перестал жить им, перестал мстить за те обиды, что были ему нанесены. Только его не отпускает ничто из того, что связано с ней. Почему? Он опять же не знает. Ответы можно искать вечность, можно исходить мир вдоль и поперек, надеясь случайно, к удачному стечению обстоятельств наткнуться на что-то, но он понимает, что все это глупые мечтания, которые не имеют ничего под собой, кроме не обоснованных надежд. Нужно просто подождать. Он никогда не был мечтателем, но кто сказал, что только они могут надеяться? Все придет со временем, падет на голову, обсыпав ворохом мокрого снега.

Изумление настигает внезапно и столь же быстро уходит в небытие, заставляя его свободно упасть на то же кресло, на котором сидела она, которое пропахло ею, и развалиться на нем, спокойно наблюдая за ней, избавившейся от одежды, совершенно, по его мнению, ей ненужной, но, судя по всему, озвучь он свои слова, то в ответ получил бы новые язвительные подколки. Он улыбается, игриво, безмятежно, совершенно искренне, не видя толка в сокрытии своего истинного лица. Только не перед ней. Не после всего того, чтобы было. Развести руками, пожать плечами в ответ на ее слова, продолжая наслаждаться внезапно открывшимся зрелищем.

http://savepic.ru/9945472.gif

- Если ты задумывала устроить передо мной стриптиз, то знай – у тебя получилось. Я восхищен. Честно, – не сводит с нее взгляда, это немного сложно, что тоже отправляется в копилку странного, хотя… тут все легко объяснимо. - У меня дома нет женской одежды. Могу только одолжить свои рубашки, а завтра притащить хоть целый чемодан вещей. Размер подскажешь, ну или дашь мне самому измерить? – озорно приподнимает брови, совершенно не ожидая от нее последующих слов, колючих, саркастических, неведомым образом преобразовавшихся в подобия острейших иголок.
Каждый звук ее голоса пропитан желчью, однако… однако чем дальше он слушает, тем больше на его лице вместо ожидаемой муки, вызванной ее изощренными пытками, проступает недоверчивая улыбка, пока он смотрит прямо ей в глаза. Он неверно это расценивает или все так, как ему кажется? Невозможно то, что и он превратился в глупого фантазера, рисующем у себя в сознании далекие прекрасные дали, что для него подернуты тусклой дымкой из ничего. Слова о юной особе, о Давине, в лице которой он нашел друга, коего теперь старается уберечь от войны, бушующей в этом безумном городе, отчего-то вызывают ярко выраженное веселье и… восхищение.
- Тебе не о чем беспокоиться. Давина для меня очень хороший друг, к тому же она почти что ребенок, которого угораздило влезть во весь этот бедлам в Новом Орлеане. Я помогаю ей, но лишь тогда, когда она сама этого просит. Ей не нужна постоянная опека. Ты, наверное, удивишься тому, что у меня есть друзья, но… да, они у меня есть. И поверь, если бы я захотел очаровать девушку, то я бы действительно применил какую-нибудь тактику, но точно не стал бы для этого строить из себя защитника, – кажется, он пытается сдержать смех, но не выходит, отчего он вскакивает, обходя ее кругом, все так же довольно улыбаясь. - А не ревность ли это случаем? Только честно. Ответь и можешь меня посылать столько, сколько захочешь, – нагло, может быть, но он хочет знать, что за незаметные нотки он уловил в ее голосе и выражении лица, в черты которых сейчас вглядывается с улыбкой, едва ли не нарываясь на вторую пощечину. Это малая цена за правду.

Отредактировано Kol Mikaelson (06.09.2016 15:13:45)

+1

26

Я ГОВОРИЛА ТЕБЕ, ЧТО РАССКАЖУ ВСЁ, ЧТО ТЫ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ
ты хочешь этого сейчас
ТЫ ВЫНУЖДАЕШЬ МЕНЯ КРИЧАТЬ
тебе нужно услышать это...

http://66.media.tumblr.com/29ad27a7d18fdfbf4fc1dc2ffec8e665/tumblr_inline_o6scr7XKfM1t234sf_500.gif

Накалённые до предела чувства, разожженное пламя, танцующее своими игривыми языками на наших душах _ сердцах. Нам нужен только один взгляд, чтобы спалить друг друга дотла. И начинает казаться, что чем дальше мы друг от друга, тем холоднее, тем в душу врывается этот ночной осенний ветер. Такой неприятный, морозный, холодящий кожу. Кости изнутри покрываются корочкой льда, что растопить их со временем становится всё тяжелее. Ты ближе. Ещё ближе, что я могу чувствовать аромат твоего тела, пропитанного не только смертью, но и дорогой выпивкой. А огонь вновь не разгорается, не обжигает душу так, как делал это до этого. И я / мы погибаем подо льдам, о которые разбиваются корабли, несутся сквозь ядовитые воды ледяного океана, лишь бы добраться до пункта назначения, лишь бы спастись.

         Кричит душа, кричат люди, воют демоны и волки, поднимается луна, погружая мой маленький мирок в кромешную тьму, освещаемую, пожалуй, только с одной стороны, над коей поднялся бессмысленно кривящийся в воздухе диск. Нету дня, лишь ночь, покрытая своим мраком, имеющая собственное незначительное лёгкое очарование, но при этом такая морозная, такая грязная и скользкая, что попрощаться с октябрём хочется как можно скорее, надеясь, что зиму как-то выдержишь // как-то переживёшь, а потом придёт яркое весеннее солнце, и всё изменится. До последнего издыхания теплится в тебе маленьким почти затлевшим угольком столь бессмысленная надежда, а холода всё усиливаются. Ветер бьёт по щекам, хлещет, уничтожает, не позволяя идти дальше, а падать на колени в сырую землю, пропитанную чужими жертвами _ кровью _ телами _ грехами. Ты принимаешь их в себя, когда иного выхода в спасении не видишь. Только утопать, только разбиваться, теряя контроль над сознанием, забитым исключительно мыслями о ком-то, кто однажды попытался внести огонь и хаос в твой маленький мирок, отчего теперь он покрыт льдами, а за спиной ты слышишь, как разбиваются корабли, как кричат люди – невинные жертвы, павшие от огненного пламени ваших чувства / вашего греха. Однажды вы поплатитесь за это, однажды вы оба сойдёте с ума, окунувшись в самую бездну Ада, вглубь к жестоким и не прощённым судьбою грешникам, которых пронизывают иглами, которых наказывают новыми грехами уже за их совершённые. Мы окажемся там. Мы разобьёмся, как никогда. Но почему-то не покидает мысль, что это того стоит. Не покидает мысль, что мы ещё получим своё спасение, свою крупицу счастья, если просто окунёмся во тьму, если просто рискнём и пройдёмся по ветхому мосту, осыпающемуся после каждого нашего шага мелким крошевом, превращаясь в занозы, что впиваются в ступни. Но мы стерпим, правда? Всегда терпели новые уколы, и эти получится пережить. Просто за этой темнотой, этим мраком, я думаю, скрывается что-то ранее нам неизведанное, и у нас [ни у кого больше] получится добраться до яркой звезды, столько времени кажущейся таким монстрам, как мы, просто несуществующей ,нереальной. А теперь, едва касаясь пальцами друг друга, улавливая каждый тяжелый вздох и проглатывая его в себя, чтобы тоже была возможность дышать, была возможность жить, мы видим иное небо, не затянутое тяжелой черной пеленой ночи, скрывая от нас многочисленные звёзды, а превращая их в окрашенные алым [кровью] разрушенные судьбы, постепенно [всё больше и больше] скапливаемые грехами на наших душах. Мы не просто по локоть в крови, мы купаемся в ней. и когда видим яркие жёлты звёзды, мы видим надежду [пускай может даже самый малый её отголосок] на какое-то светлое будущее, немного [каплю] пропитанное намёком на счастье. Я жду этого, та самая малая часть меня, что вечно скулит о тебе, говорит не сдаваться, не опускать и без того опущенные руки, чтобы не возвращаться более к той ужасной почерневшей жизни, которая ждёт меня при виде таблички «Добро пожаловать в Мистик Фоллс». Там нечего искать, нечего ждать. Всё пропитано смертью, пропитано эгоизмом, предательством, да и нет более того человека, который ждёт в этом чертовом мистическом городе, которому я нужна. Одного забрал у меня Новый Орлеан. Второй просто умер в моих глазах за тот ничтожный поступок, который совершил. И вот сейчас я так далеко от вымирающего города, что мне дышится легко, без этой тяжести на самом сердце, которая сопровождалась хриплым дыханием, тяжелой одышкой и стремительно колотящимся о рёбра сердцем. И, наверное, этом моя возможность получить себе всё обратно – то, что у меня когда-то отняли, а именно – надежду на счастье, на семью, на любовь, улыбку и просто на жизнь, которую однажды мне уже подарили яркие неоновые огни Нового Орлеана. Какая разница, что сейчас я отрицаю очевидное? Какая разница, что прячусь за маской полнейшего равнодушия, ненависти и агрессии? Маленькая и одинокая частичка души понимает, что это ненадолго. Рано или поздно я перестану быть такой. Рано или поздно я отдамся ему полностью. Рано или поздно он увидит то, что скрыто за маской, ну, а пока, я продолжу издеваться над ним так, как он издевался однажды надо мной.

          Это не игра, Кол. Игра давно закончилась. Теперь мы на поле боя. Лучший выход вернуться туда. Лучший выход сражаться. Кто будет нас контролировать? Кто сдержит меня от агрессии? Кто поможет тебе справиться с безумством?
             Время пройдёт. Оно всегда течёт слишком быстро. Растворяется.
            И когда всё закончится, моя рука окажется в твоей ладони, и только так мы сможем залечить наши раны, не уничтожая друг друга.
            Так что хватит играть и ходить по лезвию, лавируя на грани жизни и смерти. Пора начать сражаться.
            У тебя же тоже язык остро заточен, да?
           Отвечай. Хватит быть таким милым. Впрочем, твоя безмятежность только раззадоривает меня, подталкивая на что-то большее. На то, чего я не была готова делать, по крайней мере с тобой точно.

            Будь рядом. Это сводит с ума, но ты никогда не увидишь этого. Только не в моих глазах, не в моих действиях, ни в чём, что бы могло выдать меня с головой. За пять веков учишься скрывать свои  чувства, за пять веков борешься с реальностью, отставляя её на самый последний план только для того, чтобы выжить, чтобы твои чувства не сыграли против тебя. А враги любят, к слову, этим пользоваться, надавливая на самое больное, самые глубокие раны, которые не перестают кровоточить так долго, что крови в организме, кажется, не осталось и вовсе. Перестаешь дышать, теряешься, в глазах темнеет, но не понимаешь – почему ещё жива? Тебе причинили столько боли одними словами, тебя так уничтожили, что невозможно было сдержать рвущийся наружу горький крик отчаяния, который застрял, который разрывает тебя изнутри на миллионы кусочков, а ты и поддаешься. Почему,  черт возьми, после всего произошедшего в Мистик Фоллс дерьма, я ещё как-то дышу, хватаясь за живот, чувствуя тянущую тошнотворную боль, но в место этого продолжаю делать быстрые урывчатые вздохи, отчего сносит крышу, темнеет в глазах, и последние силы просто покидают, заставляя упасть и кусать губы до ощущения горячего металлического привкуса на кончике языка, ибо физическая боль как-то отрезвляет, как-то позволяет собрать в кучу рассеянный и потерянный взгляд, а затем подняться и пытаться держать так крепко свою разноцветную ледяную маску, как только позволяет тебе случай _ возможность. И тогда я ловлю себя на мысли, может, всё это [с Джексом] было не по-настоящему и поэтому мне ни капельки сейчас не разрывает сердце, наполняя его гноем? Почему я не кричу, задыхаясь слезами? Почему я хватаюсь за жизнь? Почему живу другим и хочу прикасаться к другому? Почему всё так происходит? Я не понимаю. Я просто теряюсь в сгустке _ водовороте своих чувств, что свалились на меня все разом, заставив потерять остатки разума. Поэтому я встряхиваю головой, откидываю их от себя и хватаюсь только за то, что происходит здесь и сейчас. Ни к чему жить прошлым, иначе его фантомы так и будут преследовать. Снова и снова. Я оставлю это за спиной, потому что мне хочется наслаждаться им: его обществом, его прямыми  и ни разу не смущёнными взглядами, его бархатным голосом, который ласкает слух, а временами всё равно кажется смехом дьявола. Просто им. Просто вместе с ним. Какая разница, что происходит за стенами этого дома? Для меня [надеюсь, для него тоже] есть только здесь и сейчас. И, быть может, сегодня нам вряд ли суждено окончательно выяснить отношения, расставляя над «i» необходимые точки, но зато мы изрядно помучаем друг друга, распустив остатки нервов по швам. Ты готов, мой милый?
— Я знала, что ты оценишь, — ни капли стеснения, прямой взгляд глаза в глаза, вновь находясь на опасно близком расстоянии друг от друга, что кружит голову, овеивая дурманом. И столько слов хочется сказать, так много всего произнести, но почему-то они кажутся мне сейчас такими ненужными, такими лишними, что мне по-хорошему просто уйти, поставив первую точку в этом длинном [бесконечном] произведение, продолжая его завтра, ходя по кругу / по лезвию. Но вместо этого я желаю довести его до исступления, хотя бы немного поиграться, когда почувствовала некую власть над ним, что, несомненно, наполняла душу теплом. Поэтому я тяжело выдыхаю весь воздух из собственных лёгких, оставляя там лишь витающую пустоту, а затем с самой нижней пуговицы начинаю расстегивать рубашку Майклсона. Он же сказал, что можно взять его. Это я и делаю, собственно.
— Какая ревность? Ты о чем? Ещё тебя я буду ревновать. Такого подонка, с которым я, по сути, встречалась всего пару раз. Корона-то не давит, а? — и вот та самая усмешка срывается с уст, сопровождаясь грубым действием рук, которые резко стаскивают бесполезную вещь с его плеч, а секунду спустя уже оказывается на моих. Приятно. Как-то действительно приятно согреваться его теплом, продолжать дышать им, быть рядом, даже если сейчас нас будут разделять стены.
— Что? — пожимаю плечами, словив на себе взгляд Кола, — Измеряй, если тебе так хочется, извращенец. А еще лучше попробуй прикинуть на глаз. Толще твоей сестрицы точно не окажусь, — по началу может показаться, что в этих словах столько грубости, столько дерзости, столько презрения, но на самом деле вырывалось как-то потаённое скрытое желание просто побыть рядом, просто ещё раз почувствовать его прикосновения, перенося себя на несколько месяцев назад в тот самый клуб, название которого давно стёрлось из памяти. Но никогда из памяти не сотрётся его дыхание, его руки, его глаза, его тепло. Никогда.

+1

27

and it finds me
the fight inside is coursing through my veins
and it's raging
the fight inside is breaking me again

http://savepic.ru/9958734.gif

Губительно натянутые нервы, точно металлическая проволока, издают неслышимый тонкий звон, издевательски раскаляя напряжение, витавшее в воздухе темным, до невозможности приятным ощущением, начиняя его изнутри нетерпением, что разносится опаляющим пламенем по нутру, и кажется, что выдержка сейчас лопнет, треснет, разлетаясь на мелкие составляющие части чего-то иного. Беззвучно, незаметно, тихо, укрывшись от взора, загорелся огонек, тот самый, что опалил его изнутри с первым мягким щекочущим прикосновением кисточки, направляемой ее рукой под звуки грохочущей музыки, лившейся из мощных динамиков, и разноцветным, переливчатым светом софитов, бегающим по залу, играючи выхватывая из мерцающей темноты светящиеся, извивающиеся узорчатыми змейками, полоски на телах танцующей безликой массы, растерявшей на одну ночь лица и имена. Там были только они. Весь прочий мир исчезал в памяти, превращаясь в размытое пятно на границе соприкосновения неба и земли, весь прочий мир стирался как горячий пар, осевший на холодном от осенних ледяных ливней, просквоженных чьими-то криками и отчаянием, стекле, стирался одним движением кисти, рассеивался в воспоминаниях туманом вторым, а третьим обращался в ничто. Он помнит. Помнит как жил, как дышал, находя в ней путь к избавлению от прошлого, к освобождению от безумия реальности, к уничтожению всех проблем, которые давили, стискивали голову в смертоносных объятиях, горючих и ядовитых, отрезая путь к жизни. Помнит, как они вместе ушли на одну ночь туда, где не было ничего, где они были самими собой, без прошлого, без мыслей, без горестей, продиктовавших их пути по строчкам, по буквам, заставляя с трудом бороться за каждый вдох и выдох. Помнит, как было хорошо. Все испортило прошлое, те действия, которые он совершал в глупости и невежестве, моменты, от которых хочется действительно избавиться, которые хочется раздавить в руке, превратить в крошево пепла, чтобы больше не думать о них, не вспоминать, не вытаскивать из этого омута, когда настает тот самый час, но с ними приходится мириться, сжимать втайне челюсти, стремясь вытравить из себя все это плохое. Не выходит, не получается, все попытки терпят поражение, и он отступает. Это бесконечная война, возобновившаяся в нем внезапно, это война, пламя которой потухло века назад, это война, с мощью которой сложно тягаться. Знала бы она, как он хочет все исправить, но еще больше он хочет жить. Дышать. Как когда-то тогда, за пять дней до его смерти, той ночью, что осталась в его памяти незаживающим горячим пульсирующим ожогом, давая шанс _ возможность возвращаться время от времени к тем мгновениям у себя в сознании, закрывая глаза и уносясь туда, откуда возвращение дается с неимоверной тяжестью, обрушивающейся с неба огромным валом облаков. Теперь они на войне, которая бушует с не меньшей яростью, чем та, что рисуется роком на улицах этого города, она клубится, и ее тьма тащит их вслед за собой, не позволяя вырваться, заставляя брать в руки оружие, атаковать или обороняться, лелея надежду, что все это окончится внезапно, неожиданно, перестанет существовать, но пока… пока она существует между ними, только для них, а весь мир остается за бортом, выкинутый и ненужный. Эта война придает им сил. Больше ничего им не требуется, верно? У них есть все. У него есть она, и за нее он хватается, держится, как за спасительную ниточку, вытягивающую его, о чем не догадывается она, не осознает он сам, но одно понятно – не нужно больше искать ничего иного. Все найдено, все здесь. Только нельзя протянуть руку, дотянуться, взять, нельзя добиться этого силой, нельзя получить просто так, и об этом напоминает прошлое с насмешливой ухмылкой. Нет ничего проще, кажется, но одновременно – нет ничего сложнее этого. Выдержка трещит, расползаясь мелкими трещинами, плавится под порывистыми лапами раскаленной лавы, и неизвестно, сколько они продержатся, неизвестно, когда это закончится, так что нет времени для пустого, холодящего мысли страха. Не время для отступления. Не время для каких-либо правил. Их нет, им нет места. И то, за что он борется, кажется уже близко. Тепло, растапливающее столетние айсберги, отправляя их в виде кусков снега и льда бороздить бескрайние просторы океана. Он больше не боится упасть с обрыва в ту пропасть, что неумолимо призывает к себе, ведь упав, он начнет свой путь обратно, он будет тянуться наверх, к реющей в небесах свободе – он знает, что теперь у него есть ради чего сражаться, выпутываться из оков, а не поддаваться внутренней злобе, что вновь заставит отстраниться от всего мира, спрятаться и вновь вытащит на свет истинную натуру зверя, хищника, коим он является, вытащит, заставив более не сдерживать его в цепях. Ему бы лишь минутки спокойствия, того счастья, что он уже единожды испытал, получил на одну ночь, и он уже этого не забудет, сохранит в памяти среди тысяч иных картинок, что надежно утаивают сокровенное, то немногое, что стоит ценить, от едких сомнении и чужих взглядов. Сейчас все неопределенно, все колышется, точно при непредсказуемых порывах ветра, качается, точно хрупкий корабль в море во время неистовой бури, но он может сделать вдох, шагнуть вперед, сосредоточенно неся в руках хрустальную надежду со страхом уронить на каменные плиты под ногами. Все это закончится. Вся эта боль утихнет, и не придется больше прятаться от нее, не придется защищаться или впускать ее в себя, как колючий, морозный ветер, распахивая окно в лютую зиму. И придет время чему-то новому.
Разрезаются путы. Скрипят осколки под ногами. И одинокий выстрел раздается в пустом пространстве. Слышишь? Подточенные гнилью потолки осыпаются прямо на головы, давая ход свежему воздуху, спускающемуся прямо с небес, все таких же темных, но дышащих свежестью, непривычно, и это путает, заставляет останавливаться, поднимать головы вверх, выдыхая спертый воздух из легких. Не нужно молиться чему-то или кому-то, не нужно возвышать судьбу за ее милость, не нужно чествовать что-то, что подарило им второй шанс – это только их заслуга, а не всего этого, того, что их потрепало изрядно, жестоко за долгие века. Их поступки, темные или светлые, грязные и омерзительные или хорошие и искренние, идущие от самого зачерствевшего сердца, которое все еще бьется, несмотря на все, в тишине и темноте, их деяния привели их ко всему этому. Не нужно проливать слезы – все плохое за спиной, и да, впереди еще много бед, много боли, но они переступят и через это. Пока они оба дышат, живут, смеются и язвят, несмотря на ядовитую змею, засевшую около сердца, обвивая его, жаля периодически, пуская свой неисцелимый яд в судорожно борющуюся за каждый стук мышцу, вновь и вновь заставляя их останавливаться при попытке шагнуть еще раз вперед. Он заслужил все, что она наговорила ему сегодня, все, что говорит сейчас, и он не может обозлиться на нее, не может вспылить, как обычно, так, как вошло в его привычку сотни лет назад, став частью его прожженного насквозь характера, не может, ведь отчего-то гнев теплится в нем в данное мгновение только на себя самого, не на нее. Так странно, необычно это, жить кем-то и дышать. Это не простая попытка защитить кого-то от беды, не старание вытащить кого-то из проблем, не беспокойство за родных, за друзей. Это другое. Совершенно отличается от всего, что он знал когда-либо. Он не устанет биться за нее. Не отпустит. И еще более странное – то, что его разрывает на части осознание того, что он делает это против ее воли, зная о том, что его ждет в будущем, какая расплата ожидает, и он не способен остановиться. Это как сильнодействующий наркотик, только этим все это грешно обозвать. Стоит приглядеться, чтобы понять – не все так просто. Пройдет время, и потом станет ясно, что выйдет из всего, что именно все это значит. Пока он знает, что это по настоящему, ведь так больно просто так не бывает, только не с ним, привыкшим к получению ударов, предательств от самых ближних, свыкшимся с этим, сумевшим побороть все это, подавлять мимолетные болезненные чувства еще в зародыше, подавлять все то, что на самом деле не имело никакого значения и выветривалось уже по истечении небольшого срока. Пока он позволяет ей пытать себя, пока он наслаждается ее присутствием. Их поле боя все еще горит, покрыто язычками пламени под ногами, и пепел летит в небо, коптя его. Все еще раздаются звон мечей и выстрелы, все еще слышны падающие на землю капли крови. Никаких масок, никаких притворств, никаких шуток. Они не играют. Никто из них не опустит руки, никто не отступит. Поражения нет, как и победы, но это малозначительно. Как малозначительно то, что находится где-то том конце света, как погода в какой-то незнакомой стране, как чьи-то гнилые интриги за стенами. Главное, что они здесь. Она здесь. И он не упустит ни одной секунды, не забудет ничего из того, что было и что будет. К чему все ненужные слова, бессмысленно призванные для объяснения ситуации, к чему все попытки разломать ход происходящего, повернуть все по своему желанию в нужное русло. Она здесь, она рядом. И пусть это опасно, обжигающе, но это так же и приятно, проходит по коже, по каждому миллиметру, покалывая и раздирая. Эта история еще не дошла и до середины. Еще рано делать выводы, еще рано говорить о чем-то с непоколебимой уверенностью, хотя она уже присутствует, она уже обосновалась в его сознании, пустив корни, оживляя душу, давно покрывшуюся каменными слоями снаружи, но все еще потаенно живущую в глубине. И, наверное… нет, в нем все еще теплится кое-какая надежда на скорое потепление, едва разгорающаяся при ее приближении и потухающая с ее резкими словами, эфемерная, более похожая на попытку поверить в невозможное. Пусть так. Но он верит.
- А мне показалось, что ревнуешь. Или я ослеп, пытаясь наглядеться на тебя, и разум мой помутился. И, кстати, вот это походит больше на желание просто снять с меня одежду, – игриво улыбается, нисколько не сопротивляясь бесцеремонному грабежу его рубашки прямо с него, едва успевает отдать ее ей, скрывая тяжелый вздох при виде того, как она облачается в нее. - Тебе она идет. Стоит задуматься, а может тебе и впрямь только в моих рубашках и ходить? – смеется, хитро прищуриваясь – все еще непривычно шутить, ловить ее взгляд с улыбкой, непривычно наблюдать за ней, не стараясь не кривиться от сжимающего горло нежелания терпеть боль. Стоит где-то в нескольких сантиметрах, вдыхая ее близость, отгоняя от себя как можно дальше холод одиночества, которое пропало минуты назад, растворилось в нескольких словах и взглядах. Ее взгляд все так же излучает ненависть, но вместе с тем же неожиданно ласкает. Быть может, то его глупая фантазия, но в это нет веры. Не хочется отходить как можно дольше. Хочется еще немного протянуть сам этот момент, не погружаясь в тишину, когда она закроется в одной из комнат этого дома.
- И почему сразу извращенец? Вполне приличное намерение, оправданное желанием порадовать тебя и принести одежду по размеру. Ну, так и быть, я прикину на глаз, – наигранно тупит взгляд, как бы ненароком заглядывая ей в глаза, но невинный образ ничуть не вяжется с плутоватой улыбкой, осторожно вылезшую вместе с каплей веселья, принюхивавшуюся к окружающей обстановке. Но еще рано, не так ли? Им еще предстоит долгая дорога до того, что было между ними тогда. Им еще не раз предстоит упасть.

0


Вы здесь » MIGHTYCROSS » adventure time » If i stop trying, we start dying


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC